Главная
Регистрация
Вход
Пятница
05.06.2020
18:53
Приветствую Вас Гость | RSS


ЛЮБОВЬ БЕЗУСЛОВНАЯ

ПРАВОСЛАВИЕ

Меню

Категории раздела
Святые [139]
Русь [11]
Метаистория [7]
Владимир [1261]
Суздаль [387]
Русколания [10]
Киев [15]
Пирамиды [3]
Ведизм [33]
Муром [410]
Музеи Владимирской области [60]
Монастыри [6]
Судогда [10]
Собинка [101]
Юрьев [214]
Судогда [102]
Москва [42]
Покров [128]
Гусь [149]
Вязники [274]
Камешково [87]
Ковров [370]
Гороховец [117]
Александров [241]
Переславль [102]
Кольчугино [73]
История [39]
Киржач [81]
Шуя [98]
Религия [5]
Иваново [50]
Селиваново [37]
Гаврилов Пасад [9]
Меленки [97]
Писатели и поэты [99]
Промышленность [89]
Учебные заведения [89]
Владимирская губерния [37]
Революция 1917 [50]
Новгород [4]
Лимурия [1]
Сельское хозяйство [75]
Медицина [47]
Муромские поэты [5]
художники [23]
Лесное хозяйство [12]
священники [6]
архитекторы [6]
краеведение [41]
Отечественная война [241]
архив [6]
обряды [15]

Статистика

Онлайн всего: 17
Гостей: 17
Пользователей: 0

Яндекс.Метрика ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека

 Каталог статей 
Главная » Статьи » История » Писатели и поэты

Владимир Солоухин: пусть к православию

ВЛАДИМИР СОЛОУХИН: ПУТЬ К ПРАВОСЛАВИЮ

Любовь ФОМИНЦЕВА. ВЛАДИМИР СОЛОУХИН: ПУТЬ К ПРАВОСЛАВИЮ
Как важно, как нужно, как хочется
оставить после себя добрый след
в человеческом сердце!
И как это не просто...
Владимир Солоухин

Когда осмысливаешь такую крупномасштабную личность, как Владимир Алексеевич Солоухин, то уподобляешься зрителю перед огромным живописным полотном. То хочется подойти поближе, вглядеться в его мазок — слово, то отойти подальше и издалека оценить созданное им.
Начало и конец земной юдоли писателя находятся как бы в драгоценной раме православного вероисповедания. Исконно крестьянская вера в Бога была воспитана в детские годы его матерью, мудрой женщиной Степанидой Ивановной. Отпевали Владимира Алексеевича в еще незаконченном храме Христа Спасителя в Москве. Надгробное слово произнес патриарх Московский и Всея Руси Алексий II, что является большой честью мирянина Владимира.
Борьбу с общечеловеческими, то есть интернациональными, то есть с западными, ценностями он начат: еще лет пятьдесят назад, опубликовав свои работы о родной земле — «Владимирские проселки», «Капля росы» и другие.
Помнится его выступление после посещения Германии, где он некоторое время находился в отеле один, без внимания журналистов, якобы не знавших, что про него написать. Один даже сказал:
— Вот если бы вы ложки серебряные в ресторане украли...
— Помилуйте, — так и слышится рокочущий голос Солоухина, — да зачем мне, русскому писателю, ложки воровать?
Вот она — прелюдия сегодняшних дней!
В «Письмах из Русского музея» автор уже тогда (1966) рассмотрел американский образ действий: выставка «Архитектура США» подняла на ноги весь Петербург, а хвалиться-то, собственно говоря, было нечем. Но «как было поставлено дело», замечает писатель, реклама повсюду, турникеты перед входом, организованная очередь желающих попасть.
«Эх, нам бы подлинные жемчужины русской архитектуры так пропагандировать!» — взды¬хает писатель.
...Как же все-таки из обыкновенного деревенского парнишки вырос русский писатель, спокойно и твердо умеющий отстаивать свой взгляд на мир, где бы он ни находился, в какой бы стране ни побывал. Усвоив все хорошее, что мог дать ему Запад, Солоухин остал¬ся русским человеком со всеми его лучшими качествами. И в этом, на мой взгляд, его главная заслуга.
Внешний облик писателя был уже визитной карточкой русского человека — высокий, крепко сколоченный, с широкими развернутыми плечами, круглоголовый, скажем по-есененски «белёсый», — всем видом своим он сразу как бы говорил аудитории, что не просто явился в этот мир, в «его минуты роковые», но хочет, должен, имеет право сказать что-то свое об этом мире. «Породистый блондин», — обратили бы на него внимание доброжелате¬ли в Европе. «Мужиковатый паря, — сразу же взвилась доморощенная псевдоинтеллигент¬ная оппозиция, — как он на «о» ворочает, слушать невозможно».
Да, окающий, сочный, неповторимый выговор его, уверенный тон речи, размышляю¬щей, ищущей выразить мысль все точнее и точнее прямо на наших глазах, привлекал слу¬шателей на творческих встречах с писателем (не то, что современно-бездушное стрекота¬нье теледикторов). В «Письмах из Русского музея» Солоухин прозорливо замечает о сегодняшних наших днях: «Хорошим гоном сделалось все бранить, над всем подсмеиваться и плохим тоном стало что-либо утверждать, а тем более (Боже сохрани!) возводить в идеал».
Писатель, как и положено писателю, опережал своё время, и в творческом плане это прекрасно. Но в житийно-бытовом это опережение часто выходило ему боком, дорого обходилось.
Скажем, даже мое поколение литераторов, которым сейчас за шестьдесят, с трудом воспринимало его злополучный перстень с изображением Николая II. Кто мог тогда пред¬положить, что к 2001 году многие из нас духовно прозреют, протрут свои духовные очи... и увидят вместо Николая кровавого — канонизацию царя Николая-мученика! Вместе с сон¬мом погибших в годы большевистского режима.
Еще пример. Договорившись по телефону о встрече с музейщиками, Владимир Алек¬сеевич ждал их в условленное время и хотел предстать в русской косоворотке. А гости явились раньше договоренного часа, и писатель вслух (!) сожалел, что не успел переодеть¬ся. «Позирует, выпендривается», — заключили суровые дамы из музея. А то, что даже в одежде Солоухин хотел подчеркнуть верность родной земле, — не доходило.
В заданный теоретиками марксизма-ленинизма портрет интернационального советско¬го литератора Владимир Алексеевич не умещался. Он был русским писателем, имел рос¬кошь мыслить по-русски, говорить на русском языке, не смущаясь своего окающего выго-вора: каким родился, таким и пригодился.
Однако мало русским родиться, сказал кто-то из великих, надо им стать, суметь «вы¬делать» из себя русского человека. А как выделывать-то? Кожу, понятно, мнут, дубасят, полощут... а человека? Мять обстоятельствами и делом, которому он служит. Покаянием полоскать свои грешки, грехи и грешищи... Как это делали наши классики — художники и литераторы. Как делал Пушкин в последние три дня жизни. Как делал Лермонтов, напи¬савший «Демона», а в небесах-то видевший Бога... Как делал Достоевский, помните, на вопрос, с кем ты — с истиной или со Христом, — ответивший в том смысле, что лучше уж он останется со Христом, чем с истиной.
Как делал Лев Толстой, в последние дни жизни устремившийся в Оптину пустынь, но не успевший туда дойти, вернее, не допущенный туда его окружением или... самим Господом!
Так как же все-таки сделаться русским человеком? Солоухин ранее других в своем поколении понял роль православия. У нас нет причин отказываться от веры своих предков. Больше тысячи лет, если взять с 98 года, они строили русское государство, и неплохо получилось к 1913 году, несмотря на большой путь скорбей, испытаний, начиная с 1238 года, с татаро-монгольского нашествия. Татар, монголов, поляков, французов, немцев, шведов, турок — отбили и переварили! Неужто и новейший общечеловеческий, то бишь американский, порядок не переломим? Ну почему, Господи, России достается самое труд¬ное на свете?!
Казалось бы, Володе Солоухину легко было «выделать» из себя русского человека. Корни — деревенские, крестьянские. Семья верующая. Но на самом деле все не так просто.
Да, в первый период его жизни (4-10) лет, назовем его отроческим, — мать Степанида Ивановна посеяла в сердце сына горчичное зернышко веры в Бога.
Послушаем и мы первый урок сыну, как жить на земле, из книги «Смех за левым плечом»: «У тебя, — говорила она, — где бы ты ни был и что бы ты ни делал, всегда за правым плечом стоит ангел, а за левым плечом — сатана — (она называла его лукавый). — Они видят все, что ты делаешь, и даже знают о том, что ты думаешь. И вот если ты сделаешь что-нибудь хорошее, доброе... ну, там заступишься за того, кого обижают, по¬дашь милостыню, поможешь отцу с матерью, накормишь кошку, перекрестишься на ночь — ангел за правым плечом радуется и улыбается, а лукавый морщится и корчится, словно его поджаривают. Если же ты сделаешь дурное: обидишь девочку или старушку, и вообще того, кто слабее тебя, если огорчишь отца с матерью, будешь лениться, мучить котенка, то ангел за правым плечом будет горько плакать, а лукавый злорадствовать и смеяться».
Само собой, после таких напутствий матери мальчик решает делать в жизни только хорошее, и снова спокойный и точный совет матери:
«Не зарекайся. Жизнь длинная. Лукавый соблазнитель всегда рядом с тобой, постоянно будет тебе на ухо дурные советы нашептывать. Нет-нет да и поддашься ему. Обидишь кого-нибудь, поленишься что-нибудь сделать, не приведи Господи, неправду скажешь, обманешь, не приведи Господи, чужое возьмешь, ударишь кого-нибудь, да хоть бы и кошку... да мало ли в жизни будет дурного и злого... И вот как ты предстанешь перед Страшным судом, как будут тебя за разные плохие дела судить, так Господь-то тебе улыбнется и скажет: «Этого мальчика я знаю. Когда я голодным был, он мне хлебца дал; когда я жаждал, он мне водички дал; когда меня обижали, он за меня заступился; когда я в реке тонул, он мне руку подал; когда тяжелую ношу тащил, он мне помог; когда я падал, он меня поддержал... Это хороший мальчик, место ему в раю».
Советы, наставления, тихие слова матери совместные моления с ней отложились в сердце ребенка на всю жизнь.
К тому же и образный ряд запечатлелся в памяти отрока в виде старинных открыток на библейские сюжеты.
Итак, с четырех до восьми-десяти лет, — подводит итог писатель этому важнейшему периоду в жизни человека, — «Никаких сомнений в достоверности всего происходившего на библейской земле в библейские времена и всего происходившего с Иисусом Христом у меня не было. Не только сомнений, но и тени сомнений».
А вот и еще одно, первое упоминание имени Господня, когда писатель говорит о своем «досемилетнем» восприятии мира, о впечатлениях до школы и до коллективизации: «Главные впечатления шли тогда, видимо, через дом, через домашний уклад! Главное тут было не в деталях и фактах, а в ощущении благополучия, тепла, света, семьи, счастья, Бога...».
На страницах этой же книги читаем важное признание писателя:
«Церковь-то, конечно, на тяжелом замке, и в нее никак невозможно было бы войти, да ведь и страшно должно было бы быть мальчонке ночью в церкви, а меня — неудержимо тянуло. Мне казалось, что там внутри ночной церкви меня кто-то очень любит и очень ждет».
Как же далее росло зернышко веры в сердце мальчика? Да никак! Володя пошел в советскую школу в 1931 году, когда, по словам поэта Сергея Есенина, «накопытили и пропали под дьявольский свист». В школе он узнал (не почувствовал, не убедился, а именно узнал), что Бога нет, что заповеди Божии якобы надо откинуть в сторону, что жить надо по-иному... Но как?
Отец, мать, дед вроде бы не препятствовали интернациональному воспитанию в школе. Старший брат Николай даже записался в кружок воинствующих безбожников и попытался однажды отнести иконы на чердак, но у деда Алексея Дмитриевича и у отца писателя Алексея Алексеевича «не очень-то повоюешь».
Являя читателям русский образ мышления, Солоухин становится и ярчайшим его представителем. То есть правдивость, искренность, исповедальный характер звучат на страницах его произведений. Даже если то, что он рассказывает читателю, не в его пользу. Где тут позирование, где «демонстрация себя любимого», когда вся душа нараспашку со всеми болями и ушибами.
Все хорошее о себе и все плохое о себе он сказал. Тем самым как бы призывая и читателя проанализировать свою жизнь, заглянуть в свое сердце.
В рассказе «Ножичек с костяной ручкой» это запечатлено особенно выразительно. На двух-трех страничках описана сложнейшая психологическая драма ребенка, запомнившаяся ему на всю жизнь.
Евангельское «не осуди» он не просто узнал или понял (умом), но его прочувствовал всей душой, всем сердцем, всеми клеточками пусть еще не взрослого, но уже Человека! Рассказ «Мститель» тоже подтверждает сильнейшую борьбу чувств в постижении евангельского правила — прости, смирись, забудь обиду. Лучшее лекарство от обиды — прощение. Однако как трудно бывает «проглотить» обиду, читатель видит в этом рассказе.
Промысел Божий хранил Володю Солоухина, когда читатели еще о нем и не знали.
Из рассказа «Каравай заварного хлеба» узнаем — мог замерзнуть, но жив!
Из рассказа «Мошенники» ясно, что писатель со товарищи вполне мог попасть в тюрьму, но ... люди добрые пожалели! Вот он, Промысел!
А от фронта кто его спас? Интеллигентный старичок-профессор. А кто он? Никаких следов. Может быть, сам Николай Чудотворец хранил юношу по молитвам матери?
Скорбные удары судьбы в первой половине жизни писателя звучат пока как бы приглушенно, как в пятой симфонии Бетховена. Гроза еще где-то там, еще не прямо над тобой, человек!
Учеба в авиамеханическом техникуме (1938-1941 гг.), служба в армии (1942-1946 гг.), поступление в Литературный институт со стихотворением «Хлеб», окончание института — обычная биография литератора. Затем семь лет Солоухин работает в журнале «Огонек» разъездным корреспондентом. В это время идет становление его профессионализма как поэта, готовится сборник стихов.
Это важный период выработки своего, солоухинского, взгляда на нашу действительность. Знание классической литературы — это хорошо, помнится, подчеркивал во время творческих встреч писатель. Знать обо всем лучшем в стране — тоже хорошо, — но писатель постепенно приходит к выводу, что нельзя на мир смотреть только «огоньковскими глазами».
Так рождается мысль о пешем путешествии по родной земле, идет большая внутренняя работа над собой по подготовке к этому путешествию (изучение истории, географии населенных пунктов на земле Владимирской).
В 1957 году «Владимирские проселки» уже реальная книга. Реакция читателей заставляет писателя задуматься — тысячи откликов, мешки писем со всех концов земли Русской. Вот это да! Так о чем же должен писать автор? О чем-то своем, наболевшем или только о чем-то оригинальном, необыкновенном?
Пришел первый успех. Солоухину — 33 года. Возраст Христа! Нужен был поступок, который определит дальнейшую жизнь. Витязь оказался на распутье... Те литераторы, которым дано поменьше, могли бы остальную жизнь прокрутиться в вихре первого успеха (так и бывало!): вот, мол, я, написал «Владимирские проселки»! Некоторые читатели и писатели — друзья подталкивали Солоухина к продолжению «проселков».
Однако писатель устоял от этого соблазна. Но теперь-то, теперь о чем писать? Появляются рассказы — теплые, душевные, о людях хороших. Но нового «ударного» произведения пока нет. Как писал П.П. Ершов: «Скоро сказка говорится, дело мешкотно творится». Писатель как бы уходит в тень, внутренне наращивая свой культурный потенциал.
Разве прослушана вся классическая музыка? Глинка, Чайковский, Мусоргский... Что такое национальная русская опера? А итальянец Верди? Почему у англичан и американцев нет своих значительных оперных композиторов?
Кто такие — князь Андрей Боголюбский, заказавший икону «Боголюбивая» в XII веке; иконописец Андрей Рублев; художники — Михаил Нестеров, Александр Иванов, Виктор Васнецов, Василий Суриков — разве можно считать себя русским человеком и ни разу в жизни не видеть их подлинные полотна?
Разве может считать себя мыслящим существом человек, не зная своих святых (Бориса и Глеба, Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Иоанна Кронштадтского и других); не зная своих героев — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова и Михаила Кутузова, Георгия Жукова?
Так появляются в 1966 году «Письма из Русского музея». Русскую тему Солоухин поднял в те времена один из первых, и в этом его великая заслуга! Выход «писем» прозвучал в тот год как гром среди интернационального неба, нависшего над Россией грозовой тучей.
Интер-пресса закудахтала про то, что не тем, мол, занялся писатель, не его это дело при живопись писать.
Пошли разгромные рецензии. Одна так и называлась «Поспешая на «Стрелу», где имелся в виду поезд Петербург-Москва под названием «Красная стрела». Мол, мимоходом, ни во что не вникая, тонкостей ему не дано уловить, а бухнул про уникальное собрание свое непросвещенное мнение.
Только подзатихли споры вокруг «Писем» — и снова артиллерийский залп по нашей милой российской действительности — 1969 год, «Черные доски». Нашел о чем написать! О разрушенных церквях и монастырях, о порубленных иконах!
Верующий люд сочувственно отнесся к «Черным доскам». Верили и знали на практике, кто икону, церковь порушит, колокол сбросит, долго не живет: на святое руку поднимать не стоит.
Дальше — больше. Опять этот «возмутитель спокойствия» Солоухин пишет рассказы — «Тары-бары» и «Похороны Степаниды Ивановны», и опять действие происходит на земле Владимирской. Стало быть, ответственность несет обком КПСС — ох уж этот Солоухин! Писал бы, как Сергей Константинович Никитин, все лирическое и прекрасное о нашей земле и хорошо бы было, а этот крикун за социальные условия цепляется. Мать, видите ли, ему «по-человечески» похоронить не дают... со священником! И невдомек было гонителям, что не хотела душа русской крестьянки гремящего оркестра, а требовала тихих слов сочувствия и молитв, отлитых тысячелетней православной культурой на Руси.
Помнится, меня поразил рассказ «Ледяные вершины человечества», опубликованный в 1966 году, время хрущевских гонений на православие. Тогда с трибуны говорили, что в России полно недостатков потому... что слишком много земли занимают... кладбища! И вот появляется солоухинский рассказ не рассказ, а так, зарисовка настроения и раздумий. Событий-то никаких — идет старушка на кладбище навестить могилку безвременно ушедшего из жизни сына. Автор оказывается немым свидетелем ее воображаемого разговора с сыном. Поговорив с сыном, старушка переходит, как пишет Солоухин, к «иному собеседнику»:
«Господи! Прости ты его окаянного. Прости ты его, дурака неразумного, сгоряча он все это наделал. Господи, дай ему хоть какое-нибудь местечко. Пусти ты его хоть с краешку. Прикажи кому-нибудь — пусть подвинутся, ...и присядет он с самого краешка, мешать никому не будет. Было бы ему тепло и светло. Было бы ему сухо, окаянному».
«Не успокоившись, — пишет Солоухин, — на хлопоты перед самим, мать решила поговорить с другой матерью, думая, что женщина женщину поймет скорее и лучше.
— Матушка, заступница наша, куда идти, кому пожаловаться? Или ты не знаешь, каково хоронить последнего сына? Или ты не лила материнских слез? Как станут определять моего окаянного — направо ему идти или налево, как начнут его толкать в котлы кипящие, во тьму вечную, замолви ты свое материнское словечко. Человек он тихий и добрый. Курицы бессловесной не обидит, гулящую кошку и ту накормит. Пустите его хоть с краешку, дайте ему хоть плохонькое местечко. А мастер он на все руки: и топорком подтесать, и рубанком подстругать, и гвоздь забить, и дров нарубить. Матушка-заступница, ни о чем не прошу — замолви перед судьями тихое словечко».
На творческой встрече мне довелось слышать комментарий к этому рассказу самого писателя. Он говорил в том смысле, что мог бы, конечно, выйти из сосенок, где отдыхал, мог бы, конечно, убеждать старушку, что, мол, нет тут никакого твоего Васи, нет тут и матушки-заступницы, нет и самого Спасителя, — но писатель это не сделал. Внутреннее чувство деликатности подсказало ему линию поведения — для старушки-то они есть, существуют наяву. Значит, — делает вывод писатель, — там, где были бессильны атомная физика, нейрохирургия и кибернетика, нужнее всего оказалась ее слепая, темная вера?»
Да, в 1966 году в «сплошной лихорадке буден» вера в Бога и у самого писателя еще скрыта в глубине сердца за семью замками. О вере просто не принято было даже говорить.
Рассказ «Грабеж» опубликован в 1975 году. С православных позиций он весьма показателен: в мыслях трое коллекционеров должны были провести благостный день, но в реальности вышло по-другому. Евангельское «не укради» они нарушили, пусть взяли и никчемные вещи. Без спроса. В церкви. И весь день стал для них нравственным (Господним!) уроком. Не твое — не бери, положи на место.
Так исподволь приближается Солоухин к важному мировоззренческому моменту: с кем он — с Богом или темными силами?
В повести «Приговор» писатель подходит к главному вопросу для себя и для любого человека — зачем он живет? Откуда пришел? Когда и почему ему придется покинуть эту тяжелую, но прекрасную (другой не будет) земную юдоль?
Как бы мы, читатели, ни отделяли лирическое «я» Солоухина от самого писателя, — эта повесть про него самого. В ней Солоухин сам себе собственно и диагноз поставил. Это потом врачи на анализах и цифрах его подтвердили, а сперва-то...
«Владимир Алексеевич, — говорит Солоухину профессор, — что я слышал? Вы... будто бы высказали мысль, что рак не есть болезнь легких, печени, кожи, желудка, но что это есть болезнь всего организма. То есть болен сам организм. А уж где проявится эта болезнь,
— ... дело десятое».
Или еще цитата:
«Вдруг с отчетливой и беспощадной ясностью я понял, пока шел от докторского кабинета до раздевалки, что моя жизнь до посещения врача и моя жизнь после посещения врача — это уже две разные жизни, с самыми разными законами, с разным течением времени, с разными понятиями о том, что важно, а что неважно...».
И тут начинается беспощадная исповедь писателя перед самим собой.
Грехи свои он перечисляет таким образом — «прозаседал, прогулял, прообедал, проболтал на собраниях, просуетился, растряс».
Наступает момент духовного прозрения писателя:
«Ты должен был погибнуть осенью сорок второго вместе со своими сверстниками Валькой Грубовым, Борькой Грубовым, Серегой Черновым, Борисом Московкиным, Иваном Куниным... Теперь посчитай, сколько же тебе было дано... Больше тридцати лет».
— Кое-что я все же успел. Я ведь не был лежебокой и лодырем. Я написал много книг. Из деревенского мальчика я сделался московским писателем. Мои книги издают за границей. Думаете, легко и просто олепинскому мальчишке...
— От тебя ждали большего, — корит писателя беспощадный внутренний голос, — и у тебя были возможности.
— Какие возможности? Если бы вы знали превходящие обстоятельства.
— Ты был жив — вот условие. Раз ты был жив, значит, мог. Только смерть отнимает возможности.
— Хорошо, виновен. Но зачем так рано?
— Не рано и не поздно. Сколько тебе? Почти пятьдесят? Конечно, можно скрипеть до преклонного возраста. Но ведь многие умерли моложе тебя. Не будем заниматься миллионами. Возьмем известные имена. Пушкин — 37, Байрон — 36, Лермонтов — 27, Маяковский — 36, Есенин — 30, Белинский — 37, Блок — 40, Никитин — 37, Писарев — 27, Петефи — 26, Христо — 28, Добролюбов — 25, Гоголь — 42, Джек Лондон — 40, Грибоедов — 34, Мопассан — 43, Чехов — 44, Данте, наконец, — 56 лет...
— Наполеон успел уже к твоему возрасту если не совсем, то почти отбыть свой земной срок. Так что жаловаться тебе нельзя.
— Я и не жалуюсь, — отвечает Солоухин. — Но не слишком ли жестокий способ? Если бы сразу... Сердечно-сосудистая...»
Кружась еще по инерции «в вихре» светской жизни, Солоухин после «приговора» все- таки меняет образ своего бытия. Так после признания грехов и самоанализа становится яснее ему самому, чем надо заниматься писателю. Известно, что в последние дни жизни писатель исповедался и причастился Святых Христовых тайн. В этот период, назовем его условно «храмоспасительным» (это примерно с 1985 по 1997 год) одна за другой появляются фундаментальные книги писателя — «Соленое озеро», «Последняя ступень», «При свете дня», «Чаша», которые могут стать предметом отдельного анализа. Без прочтения этих работ, по-моему, не может состояться у человека русский образ мышления. Без них точно не состоится. Но, конечно, не только без них. Пробуждение русского национального самосознания для поколения 20-летних идет, без сомнения, через книги Солоухина.
Участие в возрождении Храма Христа Спасителя (был председателем комитета по восстановлению храма) и стало возвращением верующего (внутренне) сына православной церкви на круги своя. Участие в воссоздании этого великолепного памятника и есть его покаяние делом.
В моем личном синодике вслед за усопшими владимирскими писателями Сергеем (Никитиным), Сергеем (Лариным) и другими стоит имя Александра (Пушкина) и Владимира (Солоухина).
Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Владимира и прости ему вся согрешения вольные и невольные... Он пел свое многострадальное Отечество, был любящим сыном своего Алепино и своей большой Родины — России.
Прости его, Господи! И сотвори вечную память о нем. Имя Владимира Алексеевича Солоухина должно быть почитаемо вместе с классиками нашей литературы.
— А докуда вечная память? — спросит иной любознательный читатель.
— Пока Русь стоит.
Солоухин Владимир
В.А. Солоухин о селе Черкутино
Владимир Алексеевич Солоухин о селе Алепино
Владимир Алексеевич Солоухин о Ставрове

Copyright © 2020 Любовь безусловная


Категория: Писатели и поэты | Добавил: Николай (14.01.2020)
Просмотров: 98 | Теги: Собинский район | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Поиск

Владимирский Край



Славянский ВЕДИЗМ

РОЗА МИРА

Вход на сайт

Обратная связь
Имя отправителя *:
E-mail отправителя *:
Web-site:
Тема письма:
Текст сообщения *:
Код безопасности *:



Copyright MyCorp © 2020
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика