Мещеряков Виктор Петрович
Мещеряков Виктор Петрович (07.07.1936-02.12.2011) — советский и российский литературовед. Доктор филологических наук.
Виктор Петрович Мещеряков 7 июля 1936 г. в г. Мичуринск Тамбовской области.
В 1959 году окончил Мичуринский государственный педагогический институт с присвоением квалификации «учитель русского языка, литературы и истории», работал сначала учителем, затем - заведующим методкабинетом Мичуринского районного отдела образования (РОНО).
В 1964-м году закончил аспирантуру Московского государственного педагогического института имени В.И. Ленина с досрочной защитой кандидатской диссертации по творчеству Д.В. Григоровича.
После защиты был направлен в Шуйский государственный педагогический институт и работал здесь в 1964-1967 годах в должности старшего преподавателя кафедры литературы.
В эти годы Виктор Петрович впервые встретился с Людмилой Васильевной Сухановой. Зародившаяся симпатия с годами перейдет в большое чувство. Поженились они только в 1994 году.
Супруги Людмила Васильевна Суханова и Виктор Петрович Мещеряков
С 1967 по 1974 годы В.П. Мещеряков трудился во Владимирском государственном педагогическом институте имени П.И. Лебедева-Полянского и Запорожском педагогическом институте.
Ученое звание доцента присвоено в 1971 году.
Период с 1974 по 1986 годы связан с активной научно-исследовательской работой Виктора Петровича Мещерякова в академических структурах:
1974-1976 годы - младший научный сотрудник Института мировой литературы Академии наук СССР;
1976-1986 годы - ученый секретарь, старший научный сотрудник, ведущий научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР.
В 1985 году в Московском педагогическом институте защитил докторскую диссертацию «А.С. Грибоедов и литературно-общественная среда (1815-1828)» на соискание ученой степени доктора филологических наук.
В 1986-1994 годах замещал должность профессора кафедры русской и зарубежной литературы Симферопольского университета. В 1988 году присвоено ученое звание профессора.
С 1994 года по самого последнего дня своей жизни зимой 2011 года Виктор Петрович Мещеряков - заведующий кафедрой литературы Шуйского государственного педагогического университета, ведущий преподаватель курса теории литературы, научных руководитель аспирантов, член диссертационного совета по русской литературе при Ивановском государственном университете.
В 1998 году В.П. Мещеряков избран членом-корреспондентом Международной академии наук педагогического образования.
Детей у супругов не было.
Виктор Петрович Мещеряков умер 2 декабря 2011 г. Похоронен на аллее почетных захоронений кладбища «Осиновая гора» г. Шуя.
Научные труды (общее количество более 100):
монографии «А.С. Грибоедов: Литературное окружение и восприятие», «Д.В. Григорович - писатель и искусствовед», «Жизнь и деяния Александра Грибоедова», «О том, что остается за пределами учебника» (в соавторстве с М.Н. Сербул), учебные пособия «Словарь литературных персонажей» (неоднократно переиздавался), «Основы литературоведения», ««Дела давно минувших дней..»: историко-бытовой комментарий к произведениям русской классики XVIII-XIX веков» (в соавторстве с М.Н. Сербул).
В составлении и редактировании книг, изданных Виктором Петровичем совместно с коллегами в шуйский период его научной деятельности, большую помощь оказывала жена - Людмила Васильевна Суханова.
В 2020 году вышел в свет сборник памяти Л.В. Сухановой «Звезда среди вселенной» (сост. Т.С. Петрова, отв. ред. В.В. Гадалова).
«В нашей стране делается все возможное для сохранения культурных памятников старины. Во Владимире, Суздале, Муроме сберегаются и реконструируются шедевры древнего зодчества. Но ведь, не только архитектурные сооружения могут помочь познанию былого, а и отдельные предметы искусства, которые до сих пор еще скрыты от ученых в самых порой неожиданных местах.
Вниманию читателей предлагается три фрагмента из готовящейся к печати книги В.П. Мещерякова «Труды и дни минувших лет...». Ее автор — кандидат филологических наук, и. о. доцента Владимирского педагогического института. В своей книге он в популярной форме рассказывает о культуре и быте наших далеких предков, устанавливая связи прошлого с современностью
Хронологические рамки повествования ограничены X—XII вв.» («Комсомольская искра», 23 июня 1968).
КАК ВЫГЛЯДЕЛ ДРЕВНИЙ ГОРОД
КНЯЗЬ, замысливший воздвигнуть новый град, советовался сначала с «градниками», которые совмещали профессии архитектора, инженера и каменщика одновременно. Они выбирали место для будущего строительства. В первую очередь такое место должно было удовлетворять требованиям обороны, хотя при этом старались не упускать из виду, как будущий город станет вписываться в пейзаж и рельеф местности. Для повышения обороноспособности город, как правило, возводили из холме, неподалеку от реки — это затрудняло натиск вражеских орд. Так построен и наш город, возвышающийся над Клязьмой.
Все средневековые города обносились стеной. Иногда, кроме стен вокруг города возводили еще и высокий земляной вал. Остатки земляного вала и сейчас можно увидеть во Владимире.
Для входа в город в стене устраивали тяжелые двухстворчатые ворота, окованные железом. После захода солнца привратная стража запирала ворота, после чего никто уже не мог, ни войти, ни выйти. Позднее ворота стали укреплять массивными каменными арками, а над ними ставить крохотные надвратные церкви. Наглядный образец таких ворот—всем известные Золотые ворота. Золотыми они были названы потому, что их створки были обиты листовой позолоченной медью, ярко сверкавшей на с солнце.
В центре города, на вершине холма, высились церковь и примыкавшее к ней здание княжеского дворца. Таким образом, жилища бога и князя, господствовали над всем городом. Обитатели утлых домишек, прилепившихся к подножию холма, еще больше проникались чувством своего ничтожества перед лицом могущества князя.
КНЯЖЕСКИЙ ДВОРЕЦ
По сведениям, почерпнутым из древних документов, в княжеских покоях могло разместиться до 400 человек. Дворец состоял из нескольких, обязательных для каждого богатого дома, частей. Первая—гридница, помещение, которое предназначалось и для суда, и для совета, и для пиров. Это огромное одноэтажное здание, состоящее из одного зала. В стенах прорублены узкие длинные оконца, затянутые матовой слюдой. Посредине гридницы возвышается престол — «отень стол», восседая на котором, князь совещался с ближними боярами.
Со временем над гридницей стали надстраивать второй этаж — сени, или сенницу. Сени со всех сторон окружены сплошным поясом клетей, маленьких тесных комнатушек. В клетях спали после дневных трудов, там же хранили домашнюю утварь, одежду. Поднимались в сени по широкой дубовой лестнице, устланной коврами.
С появлением сеней собрания и пиры переходят наверх. Сюда же перекочевывает и княжеский престол.
Убранство княжеского дворца с каждым годом становится все богаче. Правда, с нашей точки зрения, мебели во дворце было маловато. Вдоль стен стояли широкие тяжелые лавки, сдвинуть с места их под силу только дюжему дружиннику. На лавках расстелены меха, парчовые яркие ткани. Делалось это не столько для удобств, сколько для демонстрации богатства, великолепия. Вровень с лавками вытянулись массивные длинные столы, накрытые ткаными скатертями. Скатерти были «последним криком моды». У западных соседей варягов такого «заведенья» не случалось.
Вторым обязательным элементом дома знатного человека являлся терем. Почти в каждой былине воспевают сказители «златоверхие терема» дворца княжеского. Терем представлял собой деревянную башню, примыкавшую к гриднице. Терем украшала высокая скатная крыша, выкрашенная в яркие тона или позолоченная. В теремных горенках обитали женщины. В русском зодчестве терема сохранялись очень долго, почти до XVIII века.
Кроме парадных жилых помещений к дворцу примыкали многочисленные пристройки, избы для жилья челядинцев, клети, отведенные под склады. Все это соединялось крытыми переводами, так что в общей сложности дворец представлял собой запутанноё нагромождение башенок, клетей, изб, над которыми возвышались теремные башни. По переходам можно было, не боясь мороза, перейти из одного помещения в другое, вo время нападения они служили осажденным для сообщения и обороны.
Неподалеку от княжеских хором на дворе, теснились многочисленные крытые погреба, где, обложенные льдом, хранились съестные припасы. В погреба (до тюрем славяне еще не додумались) сажали прогневивших князя бояр и холопов. Былины рассказывают о заточении в погреб Ильи Муромца, который не угодил князю Владимиру.
На дворе стояло несколько бань. Мылись наши предки подолгу, со вкусом, поливая накаленные на огне чуть не докрасна камни мятным квасом, отчего вся баня застилалась пахучими парами, курили можжевельником. Непривыкший человек в такой бане не выдержал бы и пяти минут. А многие еще выбегали на мороз и нагими прыгали в снег. Заморские гости немало дивились крепости русского человека.
Почти точным подобием княжеского дворца были боярские хоромы.
ИЗБЫ
«Простая чадь» — смерды ютились в бревенчатых избах и в полуземлянках, крытых камышом и соломой. Изба, срубленная самим хозяином, который был и пахарем и плотником, а при нужде и воином, состояла из двух половин — летней и зимней. Зимняя, называемая истобкой (отсюда — изба), имела печь, топившуюся по-черному. Дым выходил через маленькие волоковые оконца, задвигающиеся («заволакивающиеся») доской. Помимо волоковых окон на фасаде избы располагалось одно-два «красных» окна, размером больше волоковых. Красные окна затягивались бычьим пузырем, а в домах побогаче—и слюдой, но свету через них все равно проходило мало. Волоковые окна, служившие для выхода дыма, закрывались, как только печка была истоплена. Вечерами, в ненастье изба освещалась дымной лучиной. Лучина представляла собой щепу, укрепленную на стене в железном зажиме-светце. Чтобы лучина не наделала пожара, под ней ставили лохань с водой. Туда падали обуглившиеся остатки. Эта мера мало помогала. Стоило начаться пожару в одном доме—и сухое дерево других изб вспыхивало, как факел. Русские летописи полны упоминаний о больших и малых пожарах, чуть не каждый год посещавших Русь.
Душно, тесно, смрадно... Такова и была бы оценка современного человека, если бы смог он попасть в средневековое жилище. Почему бы не расширить пространство, не поднять потолок повыше, не увеличить окна? Нет, не глупы были предки. В избе всё целесообразно, все подсказано вековым опытом. Потолок низок потому, что иначе избу не протопишь, а на Руси, как известно, большее время года не жарко. Велика и неуклюжа печь? Но в печи другой конструкции не испечешь хлеба, не будет другая печка и тепла так долго держать. Темно в хате, окна малы? Опять-таки изба скорее настынет, да и не особенно нужен в избе свет — не узоры писать. Душно? И это не беда. Большую часть дня проводит смерд в поле, в лесу, на реке. За день надышится он свежим воздухом вволю, а дома хочется отогреться.
Летняя половина (ложница, одрина) соединялась с истобкой сенями, служившими и выходом на двор. В ложнице жили в тёплое время года, зимой она служила кладовкой.
Строилась изба при помощи одного топора. Топор и тесло были основным плотничьим инструментом. Пила уже была изобретена, но употреблялась редко. Применялись в строительстве и такие инструменты, как долото, рубанок, сверла. Известны древней Руси и гвозди, но так как металл был дорог, то изготовляли их из дерева твердых пород.
Русь изобиловала лесом, и все же постройка настоящей избы не каждому била под силу. Большинство смердов теснилось кое-как в маленьких темных полуземлянках.
Постройка землянки не занимала много времени. Вырыв в земле яму, стены ее обмазывали глиной, затем укрепляли бревнами и обшивали тесом. Ступеньки, ведущие в жилье, лежанки для сидения тоже были земляные. Теперь оставалось настлать вместо крыши плетень, засыпать его землей и обмазать глиной да набросать сверху для тепла камыша. Конечно, топили в землянке по-черному. Дым выходил в отверстие, служащее дверью. Настоящей двери в землянке не было, входное отверстие просто занавешивали.
Улицы, которые образовываются домишками и землянками простой чади, сходятся к центру. В основном на одной поселяются люди одной профессии. Это закономерно, потому что профессия переходит от отца к сыну. И назывались улицы по профессиям их жителей: Гончарная, Кузнечная, Хлебный переулок (там, где жили пекари). На каждой улочке обязательно размещалась церковь, а то и две, три.
ЦЕРКОВЬ
играла исключительную роль в жизни древнего города. В крупных церквах держали книжные собрания, хранили городскую казну. Туда же складывали и запасы оружия. При захвате города врагом могучие стены церкви становились прибежищем осажденных. Церковь заменяла нашим предкам клуб, где можно было узнать последние новости, повидаться с друзьями, пощеголять новым нарядом.
Постройка церкви тоже была общественным делом. Всем миром возила камень и лес. В строительстве церквей не гнушались иногда принимать участие даже сами князья. В одной из летописей под 1234 годом упоминается, что внук Юрия Долгорукого князь Святослав повелел построить в Юрьев-Польском церковь и сам работал наравне со смердами.
ЗА ТРАПЕЗОЙ
Представьте себе типичный среднерусский пейзаж времен Киевской Руси. Могучий бор. Вдоль опушки, извиваясь, блестит на солнце река. Между речкой и лесом раскинулась тучная колосящаяся нива, за которой видны крыши небольшой деревеньки. Этот пейзаж немыслим без фигуры смерда-ратая, того смерда, что кормил князя и бояр, возводил села и города, строил храмы и терема, а когда приходил враг, брал в руки топор и рогатину. Хлебопашество — исконное занятие славян, основа основ экономики древней Руси. Без пахаря не было бы ни кузнецов, ни плотников, ни ювелиров, ни художников.
Земледелие у славян уже к X веку достигает довольно высокого уровня. Люди научились не пользоваться землей до полного ее истощения. На Руси была известна переложная, или залежная система обработки почвы, при которой поле через несколько урожайных лет оставалось незасеянным, чтобы оно могло отдохнуть, набраться сил.
Появились и новые усовершенствованные орудия труда. Ручное рыхление земли не могло обеспечить больших посевных площадей. Человек заставляет служить себе лошадь: на полях появляется вековечная крестьянская «сивка», запряженная в соху. Соха вместе с лошадью не уходила с поля вплоть до XX века. Чтобы соха дольше служила, ее «зубы» обиваются железом. После вспашки пласты земли измельчались бороной-суковаткой.
После обработки пашни наступает время сева. Сев - дело не простое, его не каждому можно доверить. На сев выходят только старые опытные пахари, неумелый может так разбросать зерна, что в одном месте вырастут они густо, а в другом не появится ни колоска. Твердо и неспешно идет по борозде сеятель, размашистым жестом бросая зерна из лукошка, которое висит у него на перевязи слева.
Жали хлеб серпом, который позволил убирать урожай более тщательно, чем коса. Коса в средневековом Руси известна, но использовалась она только для заготовки сена.
В изобиловавшей реками и лесами Руси широко были развиты и охота и бортничество (пчеловодство), хотя они, по сравнению с земледелием, играли второстепенную роль. Все же дары реки и леса были для смерда большим подспорьем. Пшеничный хлеб «простой чади» удавалось отведывать не часто, он был дорог. И ржаной каравай, с изрядной толикой подмешанной в него мякины, в начале весны все реже появлялся в избе смерда.
Тогда приходилось налегать на молоко и на лесные запасы, собранные по осени. Лес давал грибы, ягоды, орехи, съедобные и лекарственные травы. А откуда известно, что славяне питались этим? Ответить на такой вопрос позволяют археологические раскопки. Ученые часто обнаруживают в остатках славянских домов ореховые скорлупки и семена ягод.
Но ведь без хлеба на одних грибах да ягодах долго не протянешь. Славяне держали скотину: коров, свиней, овен. Лишь у самой бедноты не было коровы или овцы. В зимнее, свободное от полевых работ время наши предки промышляли охотой. Один на один выходил охотник на медведя с рогатиной. Медведь давал и шкуру, и мясо, и целебное сало. Мелкую птицу и зайца били стрелами или ловили силками, искусно замаскированными на звериной тропе. Иной раз отряду охотников посчастливится загнать сохатого. Тогда в горшке долго не переводится сочное жареное и вареное лосиное мясо. Из этого мяса варили жирные густые похлебки, заправляя их луком, чесноком, съедобными кореньями. Повседневное блюдо славян — просяная или гречневая каша. Кашу ели с молоком, с маслом, а то и без ничего. Варили и постные похлебки. Тут в варево шли и крапива и щавель. Современны борщи и щи в славянский рацион еще не вошли. Зато уху можно было видеть и на столе самого бедного смерда.
Рыболовство, особенно в северных областях Руси, было всеобщим занятием. Непуганая рыба кишела в больших в малых реках и озерах. Летопись упоминает, что на Волхове от пойманных карасей и налимов рвались сети. Можно было и не трудиться забрасывать сети. Отойти на мелководье и при известной сноровке наловить плотвы совсем недолго. Орудия рыболовного промысла той поры мало чем отличались от современных: те же крючки, невод и бредень.
В первую очередь из рыбы варили уху, ее вялили про запас. Соленой рыбы удавалось попробовать не часто. Уж очень дорога была соль. Ее либо привозили тяжелым и длинным путем с азиатских окраин, либо доставляли с русского севера, где неподалеку от Новгорода залегли соляные озера. Солью пользовались скупо, берегли каждую щепотку. И сейчас еще существует примета, что рассыпать соль — к несчастью. Действительно, просыпанная соль вызывала гнев главы семейства, ведь за маленький мешочек соли приходилось отдавать купцу не одну меру зерна.
Сахар стоил и того дороже. Его (и то в редких случаях) подавали за праздничным столом у князей да бояр. Завоеватель полумира грозный владыка монголов Чингиз-хан награждал кусочками желтоватого сахара (тогда был известен только тростниковый) наиболее отличившихся полководцев.
Неимущие и люди среднего достатка довольствовались природными сластями. Ягоды, яблоки, мед заменяли и сахар и конфеты.
В княжеском дворце трапеза протекала чинно и торжественно. Приглашенные к столу рассаживались на дубовых лавках, что стояли вокруг стола, согласно родовитости. Во главе стола — князь, по обе стороны от него — ближние бояре. Княжеские отроки ставили кушанья, обносили обедающих вином, медом и пивом. Всевозможные жаркие, вареное и соленое мясо, составлявшее основу всякого застолья, заранее подавались порезанными на куски на больших блюдах. Их ели руками, помогая себе ножом, с которым средневековый человек не расставался. До появления вилок должно пройти еще шесть-семь столетий, а пока никто не испытывал в них нужды. Уху и всевозможные похлебки, вообще все жидкие кушанья, наливали в глубокие деревянные или глиняные миски. Вокруг каждой миски объединялось по четыре-пять человек, хлебавших варева деревянными расписными ложками. Других ложек не знали ни в княжеском, ни в деревенском обиходе. На столах видны тарелки, но их явно не хватает на всех присутствующих. Однако это никого не смущает, потому что тарелки тогда не предназначались для еды. На них складывали остатки кушаний и дочиста обглоданные кости.
Во время трапезы пирующие неоднократно прикладываются к серебряным и золотым чаркам, которые наполняют прислуживающие за столом отроки. К концу пиршества все встают с заметно осоловевшими глазами и покрасневшими лицами. Наступает время послеобеденного отдыха. Этот час славяне свято соблюдали, со временем даже возникает представление о сне после обеда как о богоугодном деле.
Повседневный обед смерда или небогатого горожанина скромен и незатейлив. Утром, в полдень и вечером подавалась мясная или рыбная похлебка, еще чаще обходились кислым квасом, чуть забеленным молоком, да хлебом. Квас в изобилии потреблялся и как напиток. Вареное и жареное мясо, пироги с рыбой, зайчатиной, птица, сладкие коврижки, ватрушки бывали в праздник и на крестьянском зажиточном столе. У князей и бояр то же самое подавали и в будни. Отличие состояло в первую очередь в приправах и сладостях. На княжеских пирах подавали грецкие орехи, имбирные пряники, заморские вина. Случалось, купцы привозили виноград. О кофе, чае и табаке и помину еще не было.
МОДЫ ДАЛЕКИХ ПРЕДКОВ
Неспешно бредет по улице, дивясь всему встреченному, кучка бородатых пропыленных людей. Что это «деревенщина» из дальних сел, поймет всякий житель города. И не только по их робкому поведению — перед каждым, кто побогаче одет, ломают они шапки — их выдает и одежда. Горожанин такой длинной, почти до колеи, рубахи не носит, у него она значительно короче. И в лаптях в городе пойдет разве что последний горемыка. Негоже жителю стольного города ходить в «лычных сапогах»!
Пусть спесивые горожане и чванятся перед «деревней», на самом-то деле не так уж велика меж ними разница в одежде. Что горожанин, что смерд носят летом длинные и широкие, до самых щиколоток, порты из грубой темной ткани. Для каждого обязательна и рубаха-косоворотка («руба»). Ее рукава расширяются книзу и настолько длинны, что иной раз просто мешают что-то сделать. Даже у самого бедного славянина рубаха расшита черными и красными нитками. Узор несложен — кружки, крестики, лапки. Вышивка покрывает часть груди, ворот и концы рукавов. Узор не только украшает одежду, но заменяет и талисманы-обереги. С языческих времен повелось представление, что изображение, как и слово-заклинание, обладает волшебной силой, может преградить доступ к человеку силам зла.
На ином, несмотря на жару, увидишь долгополый суконный кафтан, а то и овчинный кожух. Кафтан носится, дабы подчеркнуть богатство, а кожух, напротив, напялен бедняком. Полотно стоит денег, а шкуру можно, добыть и на охоте. Кафтан отчасти напоминал современное пальто, сшитое в талию. Он имел высокий полукруглый стоячий воротник, который доходил до ушей, а у модников и выше. Кафтан носили и в будни, и в праздник. Праздничный кафтан делали из тканей ярких — зеленых, синих или красных тонов, а на повседневный шли темные. Воротник нарядного кафтана расшивали узорами, а у знати еще украшали рядами жемчужин (излюбленной русской драгоценности) и других самоцветных каменьев.
Зимой «простая чадь» облачалась в овчинные или медвежьи шубы, вывороченные мехом наружу. На улице славянина немыслимо представить без шапки в любое время года. Носили тогда невысокие войлочные шляпы, зимой их сменяли меховые треухи. Головной убор снимала только в доме. Показаться на улице простоволосым считалось зазорным.
На ноги надевали длинные из тонкой холстины чулки (называвшиеся «копытцами») или же наворачивали длинные узкие полотнища, наподобие солдатских обмоток — «онучи». Обувью служили мягкие кожаные сапоги-поршни, сшитые из одного куска кожи. Обувь знати была куда наряднее и красивее. Княжеский или боярский сапог весь расшит узорами, голенища украшены вшитой медной проволокой, а иногда даже и драгоценными камнями. Острый носок высоко задран кверху, пятка покоится на высоком каблучке. Про такие сапоги в былине сказано: «Вкруг носка, носка, хоть яйцо кати. Под пятой, пятой, воробей порхнет...».
По пуговицам, встречающимся в захоронениях славян, можно определить, кому они принадлежали. Беднота пользовалась самодельными костяными кружочками, одежда знати скреплялась дорогостоящими костяными или металлическими пуговицами, над изготовлением которых немало потрудился ювелир-художник.
А вот карманов еще не было. Все мелкие вещи, необходимые нашим предкам в повседневном быту, носили на поясе или в мешочках.
Одежда знати была более разнообразной. Княжеское и боярское платье шилось из дорогих и плотных тканей, большинство которых привозили из-за рубежа. Простому народу и не подступить к веницейскому бархату, византийской парче. Почти все эти материи, и сами по себе толстые, еле сгибались от щедрых украшений, образованных шитыми цветными шелками, тонкими золотыми и серебряными нитями. Парадное платье украшалось еще и длинными рядами жемчуга, нашивными бляшками из золота и серебра. Если бы эту одежду поставить на пол, она, вероятно, могла бы стоять сама без поддержки, весила она немало.
Полы боярских и княжеских кафтанов обшивали мехом соболя или куницы. Остроконечные алые или голубые шапки из тонкого сукна тоже имели меховую отделку. Излюбленным княжеским цветом был ярко-алый.
Положение обязывало знатного человека иметь целый набор шуб—шелковых, подбитых изнутри мехом, целиком из соболя, бобра, куницы. Шубу иногда накидывали для важности и в теплую погоду.
Подпоясывались князья и их приближенные кожаными поясами, которые отягощались золотым или серебряным набором. На груди позванивали при малейшем движении золотые цепи и ожерелья, на солнце искрились золотые перстни с драгоценными каменьями, многие щеголи носили в одном ухе золотую серьгу.
Одежда знати уже сама по себе располагала к степенности, неторопливости движений, внушительной осанке, что вполне удавалось боярам, подчеркивавшим свою родовитость и богатство.
В прическах того времени тоже сказывалось социальное различие. Смерды и люди среднего достатка носили волосы, постриженными в кружок. Они отпускали усы и бороду. Знать, видавшая заморские моды, почти всегда брила бороду, оставляя лишь усы. Признаком знатности являлась и выбритая голова с оставленным на макушке длинным пучком волос — чубом. Правда, такая мода почти уже исчезла из обихода в XI веке. Всякому школьнику сейчас известно, что рисунки, нанесенные на тело иглой и краской, остающиеся навечно, есть достояние народов, которые очень недалеко ушли в своем общественном развитии. А историки могут рассказать, что древние славяне тоже прибегали к татуированию, причем татуировка, покрывающая туловище и руки, была привилегией только знатного человека. С распространением христианства «богомерзкий» обычай этот постепенно был предан забвению.
Наряд славянки составляли длинные рубахи, кофты и юбки, доходившие до полу. На людях женщины никогда не появлялись без маленькой плоской шапочки или головкой повязки. Непокрытая голова была девической привилегией. По этому признаку отличали замужнюю женщину от девушки. Все женщины носили косы, только располагали их по-разному: одни перебрасывали на грудь, другие — за спину, третьи укладывали венцом на голове. Так делали замужние. В волосы славянки вплетали яркие шелковые шнуры и пестрые ленты. Даже на месте захоронения беднейших смердов во множестве находят желтые, зеленые, красные и синие ленточки.
Женскую прическу дополняли височные кольца. Серебряные или медные, кольца эти, в зависимости от достатка владелицы, позвякивали на висках, прикрепленные либо к головному убору, либо к узенькому ремешку, который охватывал голову.
Женская обувь и верхняя зимняя одежда почти не отличались от мужской. Те же поршни, тот же меховой кожух…
Распознать горожанку и сельскую жительницу можно было в первую очередь по украшениям. В деревнях носили преимущественно медные браслеты, горожанки щеголяли в более дорогих — из стекла, которое тогда и шло только для изготовления предметов роскоши.
Но вот беда! Полюбоваться на собственную пригожесть и самым завзятым щеголям было довольно трудно. Одни князья да бояре побогаче могли позволить себе такую роскошь, как покупка серебряного полированного зеркальца, в котором видно было пол-лица. Простонародью приходилось заглядывать в речную гладь или рассматривать свое отражение в кадке с водой. Да и не часто представляется простолюдину возможность покрасоваться нарядом — по праздникам, на свадьбе да в церкви.
Всю одежду, а зачастую и обувь (лапти мог плести всякий смерд) на Руси делали сами. Основной домашней работой женщины из простого дома было прядение и ткачество. Женщины сами изготовляли ткань, сами ее красили, сами кроили в шили.
Разумеется, княжеские и боярские жены и дочери не утруждали себя тканьем и шитьем. Однако прясть и вышивать узоры каждая из них приучалась с детства. Для женщин высших кругов, проводивших свое время в теремных светлицах, это было, лишь средством заполнить долгие часы безделья. Для богатых потребителей ткани привозились «из-за моря»: шелк, например, доставлялся с Востока.
В. МЕЩЕРЯКОВ
Владимирская энциклопедия
|
