Главная
Регистрация
Вход
Суббота
17.11.2018
18:54
Приветствую Вас Гость | RSS


ЛЮБОВЬ БЕЗУСЛОВНАЯ

Мини чат

ПРАВОСЛАВИЕ

Славянский ВЕДИЗМ

Оцените мой сайт
Оцените мой сайт
Всего ответов: 538

Категории раздела
Святые [133]
Русь [11]
Метаистория [7]
Владимир [974]
Суздаль [314]
Русколания [10]
Киев [15]
Пирамиды [3]
Ведизм [33]
Муром [314]
Музеи Владимирской области [56]
Монастыри [5]
Судогда [5]
Собинка [49]
Юрьев [114]
Судогда [37]
Москва [42]
Покров [71]
Гусь [101]
Вязники [184]
Камешково [54]
Ковров [278]
Гороховец [76]
Александров [160]
Переславль [91]
Кольчугино [38]
История [16]
Киржач [40]
Шуя [84]
Религия [2]
Иваново [37]
Селиваново [13]
Гаврилов Пасад [8]
Меленки [29]
Писатели и поэты [9]
Промышленность [55]
Учебные заведения [22]
Владимирская губерния [21]
Революция 1917 [44]
Новгород [4]
Лимурия [1]
Сельское хозяйство [73]
Медицина [22]
Муромские поэты [5]

Статистика

Онлайн всего: 22
Гостей: 22
Пользователей: 0

 Каталог статей 
Главная » Статьи » История » Владимир

Владимирская бурса (1833-1860)

Владимирская бурса

В 1832 году представился удобный случай для приобретения места, на котором впоследствии можно было построить здания для духовных училищ, вопрос о выведении коих из семинарии в принципе был уже решен. А именно, за рекой Лыбедью удельная контора продавала небольшой клочок земли с домом и службами. Запрошенная цена была сравнительно недорога, и Комиссия, после личного ходатайства епископа Парфения, изъявила свое согласие на приобретение его в ведение семинарии. Покупка дома с землею дала возможность семинарскому правлению осуществить давнюю мысль об общежитии. В сентябре 1833 года в Залыбедском помещении была открыта бурса.
В 1835 году семинария увеличила свои Залыбедские владения покупкой еще одного дома, смежного с домом, купленным раньше. Дом с землею принадлежал вдове Соколовой и стоил семинарии 2000 рублей ассигнациями.
В Залыбедскую бурсу были приняты ученики, лишенные всяких средств содержания. Они пользовались как пищей, так и одеждою. В первое время число казеннокоштных было ограничено 70-ю, но с приобретением дома Соколовой увеличилось до 100. Учеников разместили в 14-ти комнатах. На первых порах обстановка общежития была самая убогая. Сразу не нашлось даже средств к приобретению железных кроватей, так что в течение пяти лет, вопреки требованиям семинарского устава, довольствовались кроватями деревянными, и только в 1838 году было приобретено 20 железных кроватей с Баташовского завода. В пище и одежде господствовала суровая простота. В виде опыта на первых порах сшили два суконных сюртука для двух старших воспитанников. На том и остановились. Сюртук суконный оказался дорогою одеждою, а главное непрактичною. Вскоре выяснилось, что отдаленность общежития от классов не позволяла в зимнее время довольствоваться одним суконным сюртуком, а требовала более теплой одежды. В силу этого решено было впредь до усмотрения допустить вместо суконных сюртуков овчинные тулупы, покрытые нанкой. Летом тулупы заменялись нанковою парой, нанковым голубым халатом или шлафором. За аршин нанки платили по 14 копеек. Нанковые сюртуки шили на холщовой подкладке до пояса, длиною от пола 4 вершка. Такой длиннополый сюртук обходился в 9 рублей 40 копеек. Брюки, согласно господствующей моде, шились с большим бантом. Нанковый халат, как и сюртук, имел холщовую подкладку до пояса; не доставал пола только на 2 вершка; на левом боку проделывал карман. Косынка, манишка и суконный картуз довершали убранство казеннокоштного воспитанника ВДС 1830-х годов. Холст подкладочный и рубашечный доставлялся из Боголюбова монастыря с уступкой 1/3 части цены против торговой. Обувью казеннокоштные воспитанники снабжались в достаточном количестве. В условии на поставку обуви в 1839 году значилось: «Шить в год казеннокоштным воспитанникам две пары выросковые сапоги и 1 головы к сапогам, с подметками и починками тех и других. Поддерживать оные починкой так, чтобы не было никакого безобразия».
Все хозяйственные вопросы в Залыбедской бурсе решал эконом, помещавшийся в комнатах, смежных с учениками. Эконому был дан помощник в лице комиссара. В его должностной инструкции 1837 года прописано то, что он является лицом, при посредстве которого эконом делает заготовки и закупки, выдает каждодневно провизию, следит за целостностью казенных вещей и надзирает за служителями. Последнее особенно вменялось в обязанность комиссару. При этом ему внушалось «предшествовать во всем служителям примером и, кроме нужных к ним отношений, не иметь с ними тесного общения».

(по воспоминаниям бывшего бурсака с 1849 г. по 1855 г.)

Священник Александр Ключарев (Владимирские Епархиальные Ведомости. Отдел неофициальный. № 21-й. 1-го ноября 1890 года).
Слово бурса не есть общее название семинарии, какое дают ей некоторые писатели, наприм. Помяловский; это не что иное, как помещение, или корпус, для казеннокоштных учеников семинарии - сирот духовенства.
Владимирская бурса в упоминаемое мною время находилась за рекой Лыбедью, на расстоянии около одной версты от классного семинарского корпуса. Теперь на этом месте выстроено новое здание духовного училища. Большой корпус бурсы был деревянный, двухэтажный на высоком каменном фундаменте, купленный у какого-то помещика. Внизу — в фундаменте помещалась кладовая для капусты, картофеля, огурцов и свеклы, откуда в первый этаж дома, особенно в осенние месяцы, проникал неприятный запах от закисающих овощей. В первом этаже помещалось пять номеров, или жилых комнат для учеников, и каюта для комиссара; во втором (верхнем) этаже - два номера. Смотря по размеру комнаты, в каждом номере помещалось воспитанников от 8 до 12. Жильцы каждого номера составляли как бы отдельную приятельскую семью; но начальство не давало надолго сживаться этим семьям, и через каждый год производилась перетасовка семей в новом составе. Принадлежностями номеров были следующие предметы: гардероб для одежды учеников, шкаф для книг и других принадлежностей ученического хозяйства с отдельным ящиком для каждого, среди комнаты длинный стол со скамьями для занятия учеников, а по стенам в ряд расставленные железные и деревянные койки, — деревянные преимуществовали. Во имя правды, не скрою от читателя, что эти койки вообще, а в особенности деревянные, изобиловали известными насекомыми с отдающим запахом; но мы, сызмала не изнеженные, не чувствовали большого беспокойства от этих насекомых.
Комнаты, служившие и занятными, и спальнями были небольшие, и обитатели их чувствовали себя несколько тесновато. Особенно трудно было поместить требуемое количество кроватей. Для экономии места их изготовляли, не соображаясь с ростом тех, кому они предназначались. Владельцы кроватей приспосабливались и к этому неудобству, приучаясь спать, свернувшись клубком.
Большой дом, вероятно, переживал уже другое столетие. Хотя он снаружи обшит был тесом, а изнутри оштукатурен, но при сильном ветре трещал и качался; к счастью, это не пугало нас. В зимние холода вода мерзла в умывальниках; а наш-брат, сверх одеяла, накроется овчинным тулупом и спит преспокойно. Лицевая сторона дома, обращенная на юг, выходила на широкую, частью мощеную, улицу. По линии к западу, через небольшой промежуток, был другой дом меньших размеров, в котором помещался наш эконом, — он же преподаватель семинарии и суб-инспектор бурсы. По восточную сторону от большого дома было низкое деревянное здание, в котором помещались кухня и столовая, разделенные коридором. В кухне имели помещение и все служители. О прочих постройках, необходимым при большом хозяйстве, не стоит упоминать.
Но сад, находившийся при бурсе, мало сказать — стоит упоминания: он составляет предмет самого приятного, благодарного и незабвенного воспоминания для питомцев бурсы. В летнее время такую привлекательность составлял он для нас, что после классного времени мы оставляли почти пустыми номера и переселялись поголовно в сад. Сад этот занимал довольно обширную площадь, распланирован был симметрично, с вековыми аллеями по дорожкам, с фруктовыми деревьями и кустовыми растениями. Яблони, вишни, малина, смородина, крыжовник, все здесь было и все содержалось в приличном порядке; дорожки каждую весну утрамбовывались и посыпались песком, сор листьев выметался, ненужная трава скашивалась; в охорашивании сада принимали участие, кроме служителей, и сами воспитанники. По всем аллеям и дорожкам расхаживали они с книжками в руках, приготовляя уроки; иные сидя на скамейках занимались чтением, писанием сочинений, а некоторые, чтоб не развлекаться сообществом, укрывались в чащу вишенника, называвшуюся почему-то термопилами и там в уединении или готовили уроки, или обдумывали свои письменные задачи. Вечером, после ужина собиралась большая партия воспитанников в большую беседку, находившуюся среди сада, и тут начиналось пение, духовное или светское, во всеуслышание всей залыбедской страны. Была еще в саду другая небольшая беседка, — в нее удалялись по большей части немногие для дружественных и серьезных бесед. Во время экзаменов в 3 и 4 часа утра можно было встретить в саду тружеников, готовящихся к ответу. Да, в былое время этот сад был любимым приютом питомцев бурсы и доставлял им величайшее наслаждение. Наслаждение это не было только эстетическим, но и материальным, так как до 15-го июля (времени отпуска на вакацию) поспевали уже вишни, малина, крыжовник и смородина. Все ягоды поступали в наше пользование; только яблоки, и то в неполном количестве, доставались эконому. Следует упомянуть и о том, что в числе бурсаков находились некоторые любители садоводства, которое между прочим преподавалось в семинарии; они делали отсадку яблонь, прививку дичков, подрезали вишни и оправляли кусты крыжовника и смородины.
На содержание каждого питомца в бурсе ассигновалось в год 30 р. сер. Судя по этой цифре, легко определить, каково было содержание их. В настоящее время эту сумму воспитанники семинарии уплачивают за один постой в квартирах. На 30 р. нужно было одеть, обуть и прокормить воспитанника; из них же надо вычесть на содержание дома, освещение, отопление и прислугу. Эконому бурсы предстояла трудная задача, с которою однако-же он умел справляться, не возбуждая ни малейшего ропота со стороны питомцев. Впрочем тогда было иное время, чем теперь. Беднота у духовенства, зависевшая от численности причтов, когда на 300 душ в приходе сплошь и рядом имелось по 4 члена, — в особенности беспомощность сирот, заставляли питомцев семинарии довольствоваться очень малым. Сколько ни было скудно их содержание; но оно все-же было лучше того, каким они могли бы пользоваться в своих семьях. А потому каждый из бурсаков по окончании воспитания всегда с благодарностью воспоминал свою кормилицу-бурсу и никогда не мог дойти до упреков ей. При этом одинаковость положения между питомцами развивала взаимопомощь, товарищество и дружество, которые оставались неизгладимыми навсегда, несмотря на разность последующих положений в жизни. Я знаю двоих бурсаков, которые 35 лет не видели друг друга, — один стал доктором богословия и ординарным профессором академии, а другой остается простым сельским священником; но доселе юношеское дружество не потеряло между ними цены, хотя ограничивается теперь только письменным общением.
Благодарен я тебе, приютившая меня во время оно, бурса! Но прости, если я буду рассказывать о твоих прежних порядках, которые, пожалуй, покажутся не соответствующими требованиям настоящего времени. Не в ущерб это будет твоему благодеянию, но в похвалу тебе за то, что при малых средствах ты могла поставить на ноги многих хороших деятелей на службу общественную. Впрочем вся эта похвала бурсе должна разделиться в большей доле с бывшим ректором семинарии архимандритом Евфимием (В последствии Епископ Саратовский). Дай Бог, чтоб духовные семинарии могли иметь таких ректоров, как наш приснопамятный Евфимий! Деятельность его, как начальника заведения, неутомимая, разумно-строгая, во все вникавшая, обо всем попечительная, достойна благодарного воспоминания всех питомцев семинарии, пользовавшихся его руководительством.
До 1849 года в бурсе было 100 питомцев; с этого года штат был сокращен на 80, с последующего года — на 70 человек, а средства, отпускавшиеся на бурсу, оставались те же, что были при бывшем составе питомцев. Вследствие сего, положение бурсаков сделалось более удовлетворительным — прежде относительно пищи, а потом и одежды. 1 пуд говядины, отпускавшийся на суточное продовольствие питомцев, причисляя к ним и служителей с комиссаром, со 100 человек переходил на 80 и 70. Хотя и при сокращении штата в бурсе полагались на обед и ужин те же щи с говядиной и каша, а в постные дни картофельная похлебка с той же кашей; но порции выходили уже более объемистыми. В высокоторжественные дни и великие праздники к 1 пуду мяса прибавлялось еще ½ пуда и приготовлялось (только на обед) третье холодное кушанье из говяжьей окрошки, а в постные дни из рыбы. В эти исключительные дни выдавалась еще каждому питомцу двухкопеечная булка, которая составляла уже роскошь, сравнительно с обыденным довельствием. Пусть считают непыратым (не роскошным) это дополнение; но оно удовлетворяло нас. Если кто чувствовал себя голодным, тому давалось утром и после вечернего класса черного хлеба столько, сколько ему требовалось, даже и больше потребности. Этот излишек хлеба бурсаки нередко передавали узелками квартирным ученикам, особенно нуждавшимся в конце учебных третей года. Но как черный хлеб с приправой соли и кваса составляли не лакомую пищу; то иные из нас прибегали к некоторого рода дополнениям, соответственно своим средствам. Утром в бурсу являлись сбитенщики с калачами и молочницы, предлагая за 3 коп. два стакана сбитня и калач, а молоко за и1 ½ к. полуштов. Многие из нас довольствовались более дешевым способом в разнообразии пропитания, именно: одни варили в собственных чугунчиках картофель, другие — цикорный кофей, который пили с молоком. Чай употреблялся в редких случаях; для приготовления его имелся единственный самоварчик у одного бурсака.
Одежда нам давалась такая: на лето — серый нанковый сюртучек с трековыми брюками и жилетом, на зиму — овчинный тулуп, крытый той же серой нанкой. Одежда эта возобновлялась по истечении каждого года. — зимняя шла в переделку, а летняя оставалась собственностью владельца. Окончившим курс годичная одежда отдавалась в их собственность. Овчины для тулупов ставились какие-то ордынские, с грубой и жесткой шерстью, через меру пропитанные дубильной кислотой. Появление бурсаков в новых тулупах в классах, или в церкви, наполняло воздух неприятным запахом. По этому поводу бурсаки от своих даже сотоварищей (квартирных) получили нелестное прозвище — «кислая шерсть». Впрочем у некоторых, более состоятельных, питомцев, имелась своя дополнительная одежда лучшего достоинства, которою при случае пользовались и товарищи их, не обращая особенного внимания на различие роста и дородства. С 1853 г., при ректоре семинарии архимандрите Платоне (В последствии Архиепископ Костромской), введена была для питомцев бурсы суконная летняя пара на капитал из сбережений, которые какими-то судьбами ухитрялся делать предместник сего ректора, арх. Евфимий. При наряде в сукно мы будто преобразились, если не внутренне, то внешне, и как бы выросли, потому что стали держать выше свои головы и сознавать себя более равноправными с товарищами, жившими на частных квартирах. Этот подъем в сознании равноправности еще более усилился у питомцев бурсы в ректорство архимандрита Леонтия (Ныне Архиепископ Варшавский.), когда им пошили суконные шинели.
Относительно обуви нужно заметить то, что ею снабжались мы более, чем в достаточной мере. Хотя нам и приходилось совершать каждодневно два путешествия в семинарию на утренние и вечерние уроки при всякой погоде через овраги, р. Лыбедь и гору; но две пары сапог и третьи головки не могли изнашиваться в течение года. Из двух пар цельных сапог дозволялось избирать по желанию каждого или простые (дехтярные), или выростковые, а вместо головок заказывать калоши. Кто для зимы имел свои валенки, у того естественно оставались излишние казенные сапоги. Купля, продажа и промен сапогами производились невозбранно.
Носильного белья нам не выдавалось, — каждый должен был запасаться и пользоваться домашним, — а вместо того выдавалось перед отпусками на Рождество, Пасху и вакацию с чем-то по 1 рублю на человека. Деньги те служили необходимым пособием на отправку по домам. Постельный принадлежности состояли из тюфяка, простыни, двух перяных подушек и зеленого суконного одеяла, подбитого холстом. Простыни и наволоки на подушках менялись через каждый месяц. Баня топилась в зимнее и осеннее время через две недели по субботам, в которые не полагалось вечернего урока,— а летом очень редко, потому что питомцы более любили купанье на реках Клязьме и Рпени. Некоторые имели еще привычку окачиваться холодной водой прямо из колодезя; от этой операции никому не приходилось страдать, а потому она и не воспрещалась.
Что касается порядков воспитания в бурсе, — то они заключались в следующем:
а) Около 7 часов утра все питомцы сходились в 1-й номер бурсы, более других обширный, на молитву. Молитва начиналась общим пением «Царю небесный» и оканчивалась «Достойно есть»; в царские дни присоединялась молитва за Царя. В праздники, когда должно было отправляться к ранней литургии, утренняя молитва не совершалась, а вечерняя не опускалась во все дни, — даже после всенощной службы. — После скудного завтрака следовала в рассыпную переправа в классный корпус с узелками книжек и тетрадок.
б) Для ближайшего надзора за поведением питомцев в каждом номере общежития определялся начальством старший из лучших и благонадежных учеников богословского класса. Эти старшие несли очень разнообразную и плодотворную службу по отношению к подчиненным. Кроме официальной их ответственности за благоповедение подчиненных им членов, они по чувству братства входили участливо во все нужды и требования своих поднадзорных. К ним обращались за разъяснением уроков, спрашивали мнения, как писать сочинение на заданную тему, представляли им черновые сочинения для проверки и поправки и т. п., словом, — они были не только блюстителями инструкционного порядка, но первыми и дружески внимательными руководителями новичков бурсы.
К обязанностям старших присоединялось очередное дежурство по бурсе в течение недели. Дежурный вел журнал о всех событиях в общежитии в течение суток, и утром каждого дня являлся с записью в журнале сперва к эконому, потом к инспектору семинарии, в нужных случаях — к ректору; от них к исполнению получал разного рода распоряжения и указания. Во время классных уроков он, в течение недели своего дежурства, обязывался стоять на заднем крыльце семинарского корпуса (на переднем дежурили старшие квартирные) (Классный корпус имел дна крыльца; одно на северную сторону где и теперь находится, называвшееся передним; другое с противоположной, южной стороны, называвшееся задним.) и наблюдать за порядком в тех классах, к которым вход был с заднего крыльца, посылать учеников в определенное время в классы, прекращать шум в классах до прихода учителя, доносить о беспорядках, вызывать учеников по требованию начальства, или для свидания с родственниками и другими лицами по надобности. Это дежурство в летнее время составляло, можно сказать, развлечение, а зимой было непривлекательным, — не шутка простоять в холодном коридоре 6 часов.
Через неделю, по окончании дежурства при семинарии, тот же старший должен был нести новое дежурство еще на неделю по экономической части в общежитии: он обязывался освидетельствовать годность припасов, свесить вместе с комиссаром говядину, масло, крупу и муку, потребные на дневное довольствие, записать все это в экономическом журнале, следить за исправностью служителей, принимать от поставщиков продукты, их смерить, свесить и записать. При приготовлении обеда и ужина старший следил за ровным разделом порций говядины на каждое блюдо, равно и масла на кашу. Тут уже не обходилось без нарушения равномерности, — львиная доля доставалась самому старшему с комиссаром. Таким образом старший регулярно чрез 6 недель на одну освобождался от присутствия в классе, да и в другую неделю, экономическую, мог удаляться с уроков или по надобности, или по своему усмотрению. Можно подумать, что старшие через дежурство теряли многое в науках; но этого не было, — они были из числа надежных и прилежных учеников, и требуемые, уроки готовили в свободное для них время. А между тем они были блюстителями порядка, приносили пользу другим воспитанникам и облегчали труды начальства.
Каждый старший в общежитии, как и в квартирах, через месяц представлял суб-инспектору ведомость о поведении порученных его надзору питомцев, с обозначением особенностей в их характере и направлении. От суб-инспектора те ведомости, с его заключением, переходили к инспектору, который делал доклад Правлению семинарии об учениках, отличавшихся благонравием. По распоряжению ректора, через дежурного старшего эти ученики вызывались в Правление семинарии, и здесь, в присутствии всех членов Правления, объявлялась им благодарность за их благоповедение с присовокуплением наставления, чтоб они и на будущее время оставались такими же хорошими питомцами, чтоб служили добрым примером для товарищей и влияли на них своею нравственностью.
Маловажные проступки воспитанников и шалости старшие предупреждали и покрывали своим распорядком; но при более серьезных отступлениях от дисциплины и нарушениях инструкции, которая давалась в руководство питомцам, они обязаны были доносить начальству. Если старший почему либо не сделал доноса о таком проступке, а между тем об этом проступке узнало начальство, то сам старший подвергался взысканию за укрывательство. По доносу старшего виновному следовало наказание. По мере нивы, наказанием было или стояние на коленах в классе, или исполнение служительской обязанности в столовой общежития за обедом. Кроме этих наказаний, за более важные проступки назначалось сидение в карцере, с выдачей только хлеба и воды на определенное время, а иногда (нечего скрывать) употреблялось и сечение розгами, только не гласно, в помещении канцелярии Правления. Это уже было высшей мерой наказания, за которой, при неисправимости поведения, следовало исключение из семинарии.
в) Не только одни старшие следили за поведением воспитанников общежития и выполнением ими инструкции, но это выполнение проверялось экономом, как суб-инспектором, инспектором и ректором. Главное наблюдение за порядком в общежитии принимал на себя ректор; он чаще, нежели инспектор, бывал здесь и во время занятий, и во время стола.
г) В столовой общежития во время обеда и ужина питомцев, производилось чтение или жития дневного Святого по Четий-Минеи, или духовно-нравственной статьи, или какой либо проповеди. Выбор чтения зависел от самого чтеца, иногда определялся дежурным старшим. Чтецами были большей частью ученики философского класса, которые чередовались в этом чтении, но иногда один заменял другого из расчета — после чтения посытнее пообедать вместе со старшим и комиссаром. Конечно, из этого чтения не могло выходить особенной пользы, — где же на голодный желудок слушать и воспринимать назидания! Но если же в столовой присутствовал ректор или инспектор, тогда чтение выслушивалось внимательно, потому что иногда случались запросы к некоторым о повторении содержания читанного.
д) Во внутренней организации общежития, созданной уже самими питомцами, следует отметить разделение их на патрициев и плебеев. К патрициям принадлежали питомцы богословских классов и лучшие ученики из классов философских, а прочие, в особенности риторы, причислялись к плебеям. Плебеи чистили сапоги патрициям, исполняли поручения в переписке лекций и служили для посылок. Относительно переписки лекций нужно сказать, что они составляли для каждого непосильный труд. Учебников печатных в употреблении было мало; по учебным предметам велись большей частью записки, которые, по окончании года, или полного курса, передавались от одного лица другому. На богословском курсе этих записок насчитывалось до 200 листов. Очевидно, что такая громада письменности затрудняла многих, почему патриции и обращались за содействием к плебеям. Те выполняли все поручения безропотно, потому что сами пользовались услугами патрициев в другом роде.
Чтобы всесторонне описать быт общежития, необходимо упомянуть о развлечениях питомцев бурсы. Развлечениями их были:
Во первых — пение. Кроме специалистов пения, владевших голосовыми средствами и составлявших церковный хор, было много аматеров этого искусства, которые любили петь и ходя, и лежа на койке, во всякое свободное от занятий время. Пение производилось не только в одиночку, но составлялось и хоровое, в особенности для песней светских после ужина.
Во вторых — музыка. Из музыкальных инструментов имелось четыре — пять экземпляров гуслей, три скрипки, больше гитар, один кларнет; инструменты были собственностью питомцев. Игрой на них занимались не только владельцы, но и другие любители. Музыка доставляла не малое развлечение всем, в особенности когда производилась совместная игра на нескольких инструментах.
В третьих — танцы. Не подумайте, что это были настоящие танцы, — нет, это была скорее пародия на них. Некоторые из Муромцев вздумали ввести в употребление кадриль: новинка стала прививаться; танцоры, чтоб не попасться надзору эконома, забирались в верхний этаж и там производили свои эволюции до того бойко, что ветхий корпус бурсы трясся до основания.
В четвертых — игры в бабки и маршалки. Но это — развлечение только летнего времени.
В заключение остается упомянуть, хоть о случайном и временном, но довольно выдающемся явлении. Во время Севастопольской войны патриотизм коснулся как вообще семинарии, так и частности и нашего общежития. Все с напряжением следили за подвигами наших войск, ходили нарочно к знакомым, или родственным лицам в город, чтобы раздобыться сведениями из газет; письма из дух. академий от товарищей, которые по временам сообщали о положении военных дел, переходили из рук в руки; многие на частной молитве приносили прошения за успех дела. Но патриотизм тем не ограничивался. Не менее 20 воспитанников семинарии, в том числе несколько казеннокоштных, добровольно поступили в ряды воинов, одни до окончания курса, другие по окончании. Партия этих добровольцев воодушевлялась одним преподавателем в семинарии (В. А. Ставровским), который помер от холеры и в ряды воинов не попал. Некоторые из добровольцев на войне сложили свои головы; часть возвратилась в офицерских чинах, хотя искалеченные, но с пенсионом; немногие доселе еще в живых, которые дослужились до значительных военных чинов.

В 1859 г. началась постройка нового каменного трех-этажного здания для общежития на 150 человек. Одновременно с строением нового корпуса для общежития, Преосвященный назначил комиссию для перестройки старой — залыбедской бурсы и приспособления ее к помещению 4 классов училища и библиотеки. Работы по сему зданию, начатые с 18 августа 1860 г., были окончены к началу следующего учебного года.
В 1861 г. Владимирское мужское духовное училище было переведено за реку Лыбедь и помещено в домах, занимаемых до того семинарской бурсой. Дома эти подновлены были, но все-таки не долго уже могли служить целям Училища; один из них был в 1876 году сломан, а другой почти заново перестроен под училищное общежитие.
Владимиpская духовная семинаpия
Улица Луначарского.
Из воспоминаний о Владимирских духовных (приходском и уездном) училищах и семинарии 1818 – 1832 годов

Copyright © 2018 Любовь безусловная


Категория: Владимир | Добавил: Jupiter (23.02.2018)
Просмотров: 147 | Теги: учебные заведения, Владимир | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Поиск

Владимирский Край

РОЗА МИРА

Меню

Вход на сайт

Счетчики
ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика


Copyright MyCorp © 2018
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика