Уварова Галина Алексеевна (1903-1986) – секретарь Муромского уездно-городского комитета РКСМ (1919), директор Монгольского театра (1939-1941), доцент, зам. директора по научной и учебной работе Театрального училища им. Б.В. Щукина.
Г.А. Уварова-Лепихина. 1921 год
Лепихина Галина Алексеевна родилась в 1903 году. «УВАРОВА она по мужу. Но для многих в Муроме поистине романтично звучит ее девичья фамилия — Лепихина. Внучка крепостной крестьянки, дочь революционерки-подпольщицы, она в шестнадцать лет возглавила Муромский уездно-городской комитет РКСМ. 2-го февраля 1919 г. организована Муромская организация Р.К.С.М. (коммунистический союз молодёжи). «В этот самый трудный из всех лет революции 1919 год и возник муромский комсомол, — напишет Лепихина через полвека в своих воспоминаниях. — Только что начался последний зимний месяц февраль, его второй день был ясен и солнечен. В этот день уездный комитет партии пригласил муромскую молодежь на собрание в дом на бывшей Касимовской улице, в котором теперь помещается детская больница... Нас тогда некому было принимать, как принимают сейчас. Желающие стать комсомольцами поднимали руки, называли свое имя и фамилию и просили: «Запишите меня». Лепихина оказалась не только среди записавшихся. Вместе с Серафимом Гундобиным, Петром Травиным, Сергеем Тагуновым избрали ее в первый городской комитет комсомола. А еще через две недели секретарь Муромского укома партии Никифор Николаевич Тагунов весело, но с обязывающей значительностью в голосе сказал ей: — Держись, Галка. Тебя в секретари рекомендуем. — Меня? — даже несколько съежилась от удивления Лепихина. — Но я ничего не знаю, ничего не умею... — Зато настырная. Важно видеть цель, не хныкать, не увиливать, вести молодежь вперед. Теперь не слова, а дело требуется, живая работа: на фронте, сама знаешь... Куда ни повернешься — у людей сотни вопросов. И она не всегда умеет отвечать. Многие еще не умеют: даже программы комсомола пока нет, устава тоже. Действуют по подготовленной Никифором Николаевичем «платформе», принятой на том первом собрании. Там все складно, все правильно: комсомолец — передовой представитель революционно настроенной молодежи, несет до сознания каждого свет большевистских идей, мобилизует всю молодежь на борьбу против гидры мировой буржуазии... Мобилизует... А как это сделать? Никогда еще она так много не думала, никогда не осмеливалась даже перед собой обнажать так беспощадно свои собственные слабости, и были горькие минуты, доводившие почти до отчаяния. А с фронта шли все более тревожные вести. Колчаковцы прорвали оборонительные рубежи, Красная Армия оставила Уфу, белогвардейские войска стали пробиваться к Волге... — Завтра они могут быть здесь, — встревоженно, но мужественно предупреждал Тагунов. — Надо готовиться к сокрушительному отпору, а какой пример показывают комсомольцы в ЧОНе? Да, какой она, комсомольский секретарь, показывает пример, если целится в десятку, а пули попадают в «молоко»? И у других бойцов ЧОНа — частей особого назначения, в которых они готовятся к вооруженной защите, дела не намного лучше. Стреляют пока слабо, гранатами тоже не попадают в цель. А вечером на собрании новая весть: комсомол объявил первую всероссийскую мобилизацию, прежде всего на борьбу против Колчака и Деникина. Первые тысячи комсомольцев уже отправились на фронт. — И наши, муромские, никогда не оставались в стороне, — заявляют о своей поддержке выступающие. — Винтовок, Галя, требуй. Пулеметов. — Так и запишем в резолюции: «Все комсомольцы Мурома готовы выступить на защиту Республики Советов!». 2-е мая 1919-го... Иван Большаков, Галина Мрежина, Сергей Любимов, Николай Коробков... Одиннадцать парней и девчонок — всем им еще только по 16—17 — во главе с комсомольским вожаком стоят в солдатском строю. Через три месяца после того памятного первого собрания юная Лепихина, Галочка, как любовно зовут ее первые комсомольцы, уходит бить Колчака, сражаться в рядах прославленной 28-й стрелковой дивизии, которой командовал герой гражданской войны Владимир Мартинович Азин. Все это звучит сегодня почти легендой. Но герой легенды рядом. И в том, как Галина Алексеевна подхватывает на лету вопросы, по-дружески усаживает рядом с собой на диване, в том, как чисто и одухотворенно звучит ее голос, как трепетно перебирает она покрытые туманцем, выцветшие фотографии, словно живых существ, касается любимых книг на полках — во всем этом черточка за черточкой раскрывается незаурядный характер, видна большая, полная борьбы, поражений, преодолений и радостей судьба. Судьба, которой, наверное, на целую книгу хватило бы, на прекрасную повесть о совсем еще маленькой девочке, которая впервые в жизни увидев спектакль по сказке С. Аксакова «Аленький цветочек», сказала себе: «Я буду на сцене!». И когда шла в солдатской шинели, когда преодолевала тифозный бред, чтобы снова стать в ряды бойцов, возглавить комсомольские и женские организации в Чувашии, в Татарии, опять вернуться в Муром секретарем комсомольской ячейки на фабрику «Красный луч», всегда мечтала: «Я буду на сцене!» - Это все равно как магнит. Ну какой там, кажется, театр, когда кругом разруха, беспризорщина? Это уже в Татарии было. Дел навалилось — не передохнуть. Ну, а обездоленные, безотцовщина? Чье же это дело, беспризорщину ликвидировать? Давай, комсомол, действуй. Вот идем по немыслимым турикам, закоулкам. Из каких только трущоб отбившихся от у рук ребятишек не вытаскивали. Одним словом — ничейные, никаких правил, никаких законов не признают, не понимают. Жалко их. Больно. Натопили мы самую большую в деревне баню, отмыли всех, а то ведь одни глаза на обросших грязью, задымленных личиках. Понадевали, конечно, после бани прежнее тряпье — где же было сразу одежду брать? Ну, здесь же, в предбаннике, всех и спать уложили — нигде больше натопленного помещения не найдешь, никто к себе в дом с такой компанией не пускает. Просыпаюсь — дрожу вся от холода. Пальтишко, которым укрывалась, куда-то исчезло, а дверь открыта настежь. Хаяпов Мирза, он инструктором у нас работал, с вечера все уговаривал: «Ты спи, спи, я присмотрю». А теперь лежит в углу связанный и во рту у него кляп. Тоже в одной косовороточке. Беспризорников наших и след простыл. А на улице метет. Кинулась — даже сапожек моих дырявых нет. Дырявые-то, дырявые — а как без них под мороз, в снег? — Вот такой театр получился!— с каким-то юным озорством, особенно поражающим в голосе столь немолодого уже человека, восклицает Галина Алексеевна. И тут же опасение: не обидела ли вернейшего друга молодости — Мирзу? — Не думайте, что он такой недотепа был. Ведь тоже тогда сбился с ног, видно, вздремнул. А у тех беспризорников хитрый парнишка верховодил, так и звали его — «батька атаман». Мы его на другой день нашли, и всех остальных собрали, а кое-какой одежкой в комбеде помогли. Мирза только возмущался: «Вот буза какая!» Он любил это словечко. А театр мы все-таки с ним сделали. Нелегко было в татарских селениях комсомольские ячейки создавать. Часто встречали так, будто мы из другого мира, с другой планеты свалились: «Ни аллаха в душе, ни чести на уме!» Тут уж меня разбирало: «У нас-то чести нет? Это такой вы честью гордитесь: по старинке на богатеев спину гнуть? А мы-то как раз за честь простого крестьянина кровь проливали. Чтобы разогнул он спину, человеком себя почувствовал. Кулаки, мироеды все бы к старому с великой радостью повернули, а вы им пособляете вместо того, чтобы стать под наше знамя против заклятого мирового капитализма?» — Не знаю, так ли уж слова мои доходили, но немного затихали люди. Наверное, потому, что пылкая я такая, горячая тогда была. Но вдруг кто-то спрашивает: «А если комсомол твой — такое хорошее дело, почему же о нем ничего в Коране не сказано?» Этот религиозный туман тогда просто стеной на пути стоял, с ним труднее всего было бороться. И не только в татарских селениях. И русские села попадались. Придешь и очень часто слышишь: «Ага, голодранцы! Жить учить нас будете? Безбожники, богохульники». И хотя уже несколько лет после победы революции прошло, а все еще привычки старой сельской общины сохранялись, все еще церковникам во многих селах выделялись обширные покосы, и крестьяне сами же для попов их убирали. В одном селе у нас из-за этого настоящая стычка произошла. Там уже сложилось комсомольское ядро, больше из демобилизованных солдат Красной Армии. Возглавлял ячейку Степан Безрукий. Пришел он с фронта без левой руки, и так уж пошло — Безрукий, да Безрукий. Вот он и поддержал нас со всей силой, а за ним другие комсомольцы — по-простому, по-крестьянски: бьют не в бровь, а прямо в глаз. И сход решил: никаких больше покосов попам! Что тут поднялось! «Исчадия ада,— орут кулаки, да подкулачники,—как вас бог на земле терпит?» Тогда ведь не особенно деликатничали, идейные схватки шли в открытую, а пули — из-за угла. Только мы под вечер в путь тронулись, сразу за околицей по телеге стрельбу открыли. Из засады с разных сторон, не разберешь даже толком, откуда. Пули прямо мимо уха летят, повизгивают. Отстреливаться — не видно никого. Упала на дно телеги. Ну, думаю, все! Никакого ведь укрытия. А пронесло. Счастливая я родилась. Только Мирзу задело, но совсем легко, в мякоть бедра. Всего с недельку на работу не выходил, но и дома время зря не терял. Мы с ним давно говорили, что надо чем-то душевным людей занять, нужен праздник. Спектакль бы поставить. Но что выбрать? Мирза воспользовался передышкой от наших повседневных хлопот, стал переводить поэму Габдуллы Тукая. Это очень популярный, очень близкий был народу поэт. И писал он так, будто глазами простого крестьянина на все смотрит, и дух революции в его произведениях уже заметно чувствовался. Мирза выбрал его поэму «Сенной базар, или Новый Кисекбаш». Перевод получился такой, что половина по-русски, половина по-татарски. Но все равно понимали. Какой восторг был у людей! И это при том, что настоящей сцены не было, играли в случайных помещениях при свечах или керосиновых лампах, без грима, без декораций. «Артисты» больше на громкость нажимали. Но произносились вслух близкие, нужные слова, заветные, дорогие мысли, и люди восторженно аплодировали, прощая нам все оплошности. Хотя, если по нынешним дням подумать, какой это театр? Но был, был в жизни Лепихиной и театр большой, настоящий. Потом она не только играла на профессиональной сцене, не только блестяще окончила Ленинградский институт театрального искусства, а затем и аспирантуру, но и работала в старейшем прославленном в стране Государственном Малом академическом театре. Вначале ассистентом режиссера, а через каких-то пять лет ей уже предлагают самостоятельно спектакль ставить. «Не могу. Направляют в Монголию Государственным театром руководить»,— отвечает она. «С ума сошла,— укоряли ее многие,— кто же от режиссуры в Малом отказывается? Другие десять, двадцать лет такого счастья ждут!» Но Уварова частенько «с ума сходила». То в народный эпос погрузилась — карело-финская «Калевала», казахский «Алпамыш», киргизский «Манас», бурятский «Гэсэр», то заболела Низами и Фирдоуси, то в восточную этнографию углубилась. Нет, не случайно именно ей Монголию предложили. Но чем дальше от родных мест и ближе совершенно новая, полная загадок и неожиданностей работа, тем настойчивей зреют в сознании мысли о необыкновенной жизни и актерском подвиге Веры Федоровны Комиссаржевской. И, преодолевая трудности освоения непривычного монгольского быта, незнакомого языка, совершенно своеобразной национальной музыкальной и сценической эстетики, выбиваясь из сил, чтобы органично зазвучали на монгольской сцене бессмертная драматургия Чехова, произведения Симонова, Леонова, Всеволода Иванова». В 1939-1941 годах Монгольский театр возглавляла Галина Алексеевна Уварова, автор истории монгольского театра. С 1939 года, когда художественным руководителем национального Музыкально-драматического театра стала Г.А. Уварова, формирование национально-народного стиля, начатое мастерами старшего поколения, было продолжено с новыми силами. Трактовка образов, созданных актерами в постановках 1940-х годов, становилась все более углубленной, многосторонней. К началу 1941 г. театром был подготовлен вечер одноактных чеховских водевилей "Медведь", "Предложение" и "Свадьба" (постановка Г.А. Уваровой, перевод - Э. Оюун). Выбор пьес Г. А. Уваровой был продиктован, с одной стороны, отсутствием переводов на монгольский язык этих чеховских пьес, с другой - творческими возможностями актеров, которые только начинали осваивать систему Станиславского. Тем не менее, театральная публика высоко оценила в этих водевилях юмор великого русского драматурга. Г. Уварова писала: "Казалось бы, русская помещичье-дворянская среда могла оказаться... чуждой и малопонятной монголам - артистам и зрителям... Но получилось обратное: "Медведь" и "Предложение" были хорошо сыграны и с удовольствием принимались зрителем. Каждый из спектаклей имел два состава исполнителей, и трудно сказать, какой состав был лучше". «Она бессонными ночами работает над диссертацией. А вернувшись в Москву, неожиданно слышит: — Зачем вам о Комиссаржевской? О ней уже столько исследований написано, а у вас такой материал о монгольском театре! О нем ведь еще нет ни строчки. И верно: столько успела собрать, постичь, увидеть собственными глазами. Нет, написанное о великой актрисе можно брошюрой напечатать, а диссертацию новую написать, посвятить совершенно нетронутой теме. ...Из груды удостоверений к наградам, торжественных приветствий, поздравительных адресов извлекаем Почетную грамоту, датированную первым февраля 1969 года: день пятидесятилетия муромского комсомола. — Особо мне дорога,— говорит Галина Алексеевна,— с того февраля страшно тяжелого 1919 года по-настоящему жизнь моя началась. Куда бы меня еще повернуло, не окажись на пути Никифора Николаевича Тагунова. От таких горячих сердец и зажигаются другие. Вот это я и рассказала на юбилейном заседании. Хочется, чтобы нынешние комсомольцы сохранили весь огонь нашей молодости. Не припомню всех подробностей, тогда, в 69-м, у меня еще все лучше получалось, а вот о заключительной части своей речи, я, наверное, сто раз передумала, как ее лучше сказать. Все длинно получалось и нескладно, а как разволновалась на трибуне, все уложилось в одну только фразу: сверяйте свои сегодняшние дела с прошлым, сказала я, посвящайте свое настоящее будущему! Рядом с грамотой — вышедшая в издательстве «Искусство» изящно оформленная книга с изображением монгольского лучника на обложке. А под рисунком золотое тиснение: «Г. Уварова. Современный монгольский театр». Да, столь нелегко писавшаяся когда-то диссертация стала основой этого объемного, прекрасно иллюстрированного издания. А через несколько лет Галина Алексеевна выпускает в том же издательстве еще более обширный по размеру очерк истории узбекского драматического театра. Из Ташкента, из Улан-Батора, из других городов целые пачки откликов-писем, а вот в Муроме, и тем более в других городах Владимирщины мало кто держал в руках эти книги, мало кто знает Уварову-Лепихину не только как одного из первых вожаков муромских комсомольцев, но и как автора многих научных работ, исследований, статей, публиковавшихся в отечественных и зарубежных изданиях. Но Галина Алексеевна не сетует, она уверена: кому надо — найдет, прочитает. — Вот только глаза... Зрения бы побольше — и снова я счастливый человек на свете! Мне еще так многое успеть надо, так много написать хочу… И столько порывистости, столько неугомонной жажды творить, больше почерпнуть от мудрости человеческой и больше оставить людям... И. ХАЗИН, член Союза журналистов СССР» («Комсомольская искра», 17 сентября 1986). Уварова Галина Алексеевна умерла в 1986 году.
Муромский комсомол Владимирская энциклопедия
