Свято-Успенский мужской монастырь Флорищева пустынь 
Свято-Успенская Флорищева пустынь - мужской монастырь в поселке Фролищи Володарского района Нижегородской области, на холме, именуемом Флорищевой красной горой.
Обширны и мрачны хвойные леса, беспрерывно тянущиеся от Гороховца до пределов Нижегородских, почти на сто верст. Вековые сосны и ели сплошь теснятся кругом, оставляя лишь узкое пространство для песчаной и унылой по своему однообразию дороге. Но трудно себе представил», как мрачна была глушь этих, буквально, непроходимых дебрей три года тому назад, когда на всем этом обширном лесном пространстве не было никаких селений, когда здесь обитали одни дикие звери, да изредка, держась берегов лесных речек, чтобы не заблудиться в этой исполинской дубраве, посещали эти места бортники-пчеловоды, отыскивая в чаще лесов диких пчел в дуплах деревьев или в заранее поставленных здесь бортах, да рыбаки, ловившие по лесным речкам рыбу.
Бортникам-пчеловодам обязаны разные урочища этих местностей своими названиями. По имени троих из них - Флора, Михаила и Илии, поделивших эти огромные лесные пространства между собой для занятий своим пчеловодным промыслом, названы три обширных лесных участка, простиравшихся в общей сложности верст на сорок кругом - Флорищи, Мишино и Илькино.
Но эти дикие, незаселенные леса представляли самое удобное место для любителей уединенных иноческих подвигов. Издревле на Руси наряду с многочисленными иноками, жившими в обширных и многолюдных монастырях, было много таких, которые не довольствуясь общей монастырской жизнью, по разным причинам, искали уединения, желая достигнуть возможно большого нравственного совершенства посредством уединенных подвигов молитвы, поста, воздержания,- словом, посредством подвигов борьбы со страстями. И эти девственные дремучие леса, как нельзя лучше, давали возможность иноку развивать в себе высшие аскетические стремления и закалять себя в трудной борьбе духа и плоти и развивать свои духовные силы.
Монастырский летописец свидетельствует: «обаче инози начинаху жити и на Флорищевыхъ горахъ иже близь ржи Луха ... никемъ того святаго места изъ оныхъ жителей Господь Богъ не благоволилъ прославити». Далеко не все могли совершить этот трудный, а многим даже и вовсе непосильный подвиг пустынножительства - анахоретства. Правда, пустынножительство было самым любимым видом иноческих подвигов для древне-русского благочестивого человека и много всегда было желающих спасаться в уединении пустыни, но много, так сказать, званных, но мало избранных. При прохождении этого подвига нужно иметь необыкновенную любовь к Богу и особенную помощь Свыше, которая подкрепляла бы человеческую волю. Хотя бы даже и твердую. Помимо скудности и недостатка в необходимом пропитании, которые охлаждают пламень души пустынника, горящей желанием аскетических подвигов, по сказанию людей опытных в подвижнической жизни, на анахорета, после первых приятных дней пребывания в пустыне, скоро нападает душевное уныние, невыносимая тоска, когда сердце лишается умиления, этого священного огня молитвы, мысли не покоряются разуму, и всем человеком овладевает такая скорбь, что он, забывая все: и свою прежнюю решимость, и те блаженные минуты, когда он изведал всю сладость пустыни,- бросает излюбленное пустынное место и бежит вон, в мир, в людское общество.
Сюда «по некоторому откровению» в 1651 г. пришел один схимонах «знаменоносец», именем Мефодий, который поселился здесь недалеко от реки Луха, построив себе в «зело густой чаще», под сосною, келью «там, где ныне монастырское поле у кирпичных сараев», говорит летописец. Неизвестно откуда пришел этот подвижник благочестия, какого монастыря он был пострижник, когда облечен в схиму, но, по сказанию монастырской летописи, это был муж «свят житием, прозорлив и пророческого дара исполнен».
Подвижник скоро полюбил избранное им место: оно казалось ему благословенным самим Богом, и успехи его подвижнической жизни наполняли сердце его отрадною надеждою на то, что место это будет впоследствии прославлено, что здесь скоро воздвигнется великая и славная обитель; ему же нередко слышался звон колоколов и он своими внутренними «мудрыми» очами видел неземной свет, нередко освещавший Флорищеву гору, в знак будущей славы, имеющей быть воздвигнутой здесь, обители. Его пустынное уединение скоро было нарушено двумя иноками, отцом и сыном, Варлаамом и Макарием из ближайшего к той местности Макарьевского монастыря, что в Пурихе (Монастырь в Пурихе упразднен в 1764 г. Пурих был вотчиной известного героя смутного времени князя Д.М. Пожарского, и отсюда князь выступил в поход на поляков для освобождения Руси.), Белгородской волости, в Нижегородских пределах, которые также искали пустынного уединения и анахоретских подвигов и случайно пришли на Флорищеву гору. Они жили раньше в этих же дебрях около реки Дорху, но были кем-то (вероятно бортниками, ревниво оберегавшими свои бортьи угодья от посторонних) изгнаны из того места и должны были переселиться в более пустынное место, каковым и были Флорищевы горы. Найдя здесь праведного старца схимонаха Мефодия, они испросили у него позволения поселиться с ним в этом месте, построили келью рядом с Мефодиевской и начали там проводить подвижническую жизнь, по словам летописца «яко три светильницы во образ св. Троицы в молитве же и посте неослабно Господу Богу работати».
Старец Мефодий поведал пришельцам о своих видениях, предрекавших будущую славу избранного ими места, а его слова скоро подтверждены были и иноками Варлаамом и Макарием, которые также удостоились слышать таинственный звон, исходящий как бы из горы от невидимого колокола.
Старец Мефодий решил построить на Флорищевой горе деревянную церковь. Когда он явился в городе Гороховце и других селениях, находившихся в соседстве с этими обширными Гороховецкими лесами, и стал просить у местных жителей помощи на построение храма на Флорищевых горах, все знавшие отдаленность этого места от селений, глушь и дикость дебрей Флорищевых, говорили старцу, что он предпринимает безрассудное дело: «ну к чему тебе церковь, когда священника у вас нет, место у вас глухое, пустынное, да никто и не пойдет к вам, когда и вам самим питаться нечем». Но старец Мефодий таким отвечал в пророческом духе: «Творец всея видимой и невидимой твари – Бог хощет сие место прославить, многую братию собрать и во иноческом чину спасти. Со временем вспомните то, что я вам говорю, и если не вы, так потомки ваши прославят здесь дивнаго во святых Своих Бога Израилева. А о священнике я не забочусь, я верю, что Господь пошлет нам такого священника, какого нет ни в селах, ни во градех».
Священник Петр, брат его, попросил Иоанна исполнить какое-то поручение и побывать для этого в с. Кирикове. Иоанн охотно отправился на родину. Во время этого путешествия он встретился с одним клириком Василием, разговорился с ним и поведал ему о своем намерении поступить в монашество, а также и о своем затруднении при выборе пустыни, в которой жизнь иноков была бы строгая и подвижническая. Клирик Василий рассказал ему, что в Гороховецких пределах среди дремучего леса есть одна вновь образующаяся пустынь на Флорищевых горах, где живет несколько пустынников, ведущих весьма строгую и богоугодную жизнь.
Этот рассказ воспламенил Иоанна, и он решил, не возвращаясь в Москву, посетить этих старцев и посмотреть на их житие, и вот он отправился в Гороховецкие Флорищевские дебри.
После долгого пути по глухим, едва заметным тропам, проторенным более дикими зверями, чем людьми, Иоанн обрел наконец под высокими соснами убогие хижины схимонаха Мефодия и его сотрудников. Робко постучался он, ища крова у этих подвижников, и схимонах Мефодий, давно уже поджидавший его, духовными очами прозрел, какого гостя посылает им Господь. С сердечной радостью встречает он юного путника, с чисто братской любовью принимает его и с благоговением прислуживает ему. Это евангельское гостеприимство пустынника, бедность обстановки, мрачность дубравы и величие окружающей природы живо воскресили в воображении юного Иоанна те светлые образы подвижнической жизни св. угодников, которые с детства хранились в душе его, навеянные усердием чтением житий святых в кельи у отца, старца Антония. Схимонах Мефодий начал склонять его к принятию иноческого сана и постричься здесь, в этой бедной по внешности, но богатой духовными сокровищами, пустыни. Слова старца, проникавшие в тайные глубины сердца юноши, смутили Иоанна, и он откровенно признался ему в своих желаниях и заключил словами: «Господу Богу моему свидетельствующу и грешному мне спомогающу, якоже воля Его святая да будетъ, желание имею паки къ вамъ возвратится и во иноческий чинъ облещися и вамъ сожитель быта и аще воля Божия благоволитъ ми тако поспешити». Старец же Мефодий, слыша эти слова, «борзо» встал, воздел руки свои к Небеси и изрек: «благословенъ Господь Богъ Вседержитель, яко реклъ еси, буди тако».
Иоанн, пробыв несколько дней в Флорищах в отрадной душе его пустыннической обстановке, отправился в Кириково, спеша исполнить поручения брата, чтобы поскорее разрешить себя от всех этих мирских попечений.
См. Митрополит Суздальский Иларион.
Старец Мефодий с иноками Варлаамом и Макарием, при помощи доброхотных дателей, скоро воздвиг деревянную церковь с приделом и отправился в Москву к патриарху Иосифу с намерением испросить благословение на освящение вновь выстроенной церкви в честь Успения Пресвятой Богородицы и с приделом в честь преподобного Ефрема Сирина в новой Луховской пустыни. Патриарх благословил доброе начинание старца Мефодия и грамотой 1651 г. повелел освятить новопостроенный храм; старец Мефодий заехал в Вязниковский Благовещенский монастырь и упросил игумена Моисея освятить новый храм.
Здесь в Москве Мефодий случайно встретил и юного пострижника, иеродиакона Илариона. Увидев его уже облаченным в иноческий чин, благочестивый старец был чрезвычайно обрадован, напомнил ему его первое обещание поселиться во Флорищевой пустыни, и спросив его, почему он так медлит, возвестил ему, что там уже готова церковь и все потребное для богослужения. Иларион сказал, что он всегда носит в сердце желание поселиться во Флорищевских дебрях, и обещал скоро прибыть туда на постоянно жительство.
Эта встреча со старцем Мефодием заставила Илариона проситься у епископа Павла отпустить его в пустынь, но Павлу жаль было расставаться с любимым родственником и он удерживал его у себя, говоря, что он еще успеет поселиться там, что он должен еще навыкнуть здесь иноческим подвигам.
Игумен Моисей освятил в пустыне храм во имя Успения Пресвятой Богородицы с приделом в честь св. Ефрема Сирина. Иероманах Иероним в сочинении своем «Жизнь Илариона» сообщает о том, что Моисей освятил только придел Ефрема Сирина, тогда как в грамоте патриарха Иосифа предписано освятить храм и придел.
Храм был готов, но богослужений в нем совершать было некому: схимонах Мефодий и его сожители, Варлаам и Макарий, были просто монахи, неизвестно откуда был Мефодий, а его сожители Варлаам и Макарий, были по происхождению крестьяне деревни Крутцова Белогородской волости, Нижегородской губернии, и вероятно все малограмотные, что так было обычно в тот век; но схимонах Мефодий и ранее твердо уповавший, что господь пошлет им священника, терпеливо ожидал исполнения своего пророческого предвидения.
В грамоте царя Алексея Михайловича 1651 г., разрешающей построение церкви, упоминается еще «вдовый поп Ондрей», но он, вероятно, скоро умер или ушел куда-нибудь.
Патриарх Никон в это время издал указ о поклонах и начал исправлять богослужебные книги. Эти меры его вызвали недовольство во многих ревнителях старины, особенно в епископе Павле Коломенском, который резко высказался против нововведений патриарха и даже на соборе не подписался под соборным постановлением. Никон решительно поступил с противниками – он разослал их в ссылку по разным местам, епископ Павел был сослан в Палеостровский монастырь, в Новгородские пределы. Павел, отправляясь в изгнание, стал звать с собой и родного иеродиакона, но Иларион не согласился ехать с ослушником воли патриарха. После чего Иларион решил отправиться в столь долгожданную для него Флорищеву пустынь.
Инок уже оканчивал путь в этих диких дебрях Флорищевых и почти достиг убогих келий иноков, как его восторженное состояние достигло высших пределов,- вдруг слух его наполнился дивным и необычайным звоном, густою волною льющимся из лесной чащи, могучая дубрава во мгновение ока раздвинулась на обе стороны и дивная обитель с прекрасными каменными храмами и зданиями представилась внутренним очам очарованного инока. Иларион, пораженный видением, невольно остановился и мгновенно постиг таинственный смысл его. И неземной восторг снова разрешился обильными слезами, которых юный инок не успел и скрыть, как из-за леса показались маленькие убогие хижины подвижников – Мефодия с братией и такая же малая бедная бревенчатая церковь, и сам Мефодий, забыв свою старческую немощь, прибежал к нему навстречу и обнимал его, как самого дорогого гостя.
Схимонах Мефодий и сам исполнился духа Божия и тут же изрек пророческое слово, что Господь хочет ради этого пришельца прославить это место и собрать множество иноков. Так юный инок поселился в пустыни. Это было 3 сентября 1653 г.
Сильнее они чувствовали недостаток в том хлебе насущном, который необходим для внутреннего человека и который преподается в божественном таинстве Евхаристии, так как у них некому было совершать этих таинств.
Братия и особенно схимонах Мефодий начали усиленно просить иеродиакона Илариона, как достойнейшего, принять на себя священный сан иеромонаха.
Узнав из расспросов, что этот юный инок – сын нижегородского священника Анании, которого Никон знал очень хорошо, как человека благочестивого и сведущего в божественном писании, и неоднократно даже бывал у него дома, Никон охотно изъявил согласие на посвящение его в священный сан, сказав всем окружающим, что сей инок есть «отрасль от благаго корене и ветвь от благоплоднаго древа». Иларион был посвящен в сан иеромонаха 22 мая 1654 г.
Приняв на себя священный сан, «Иларион усилил свой иноческий подвиг. Он ежедневно совершал литургию с таким благоговением, что слезы лились из его очей, полагал по 1000 поклонов, вкушая один хлеб лишь через день, через два, а иногда и раз в целую неделю, изнуряя в то же время себя тяжелым трудом с братиею на общую пользу, а в короткое время отдыха занимался чтением священнаго писания и душеполезных книг».
Строгая жизнь подвижников скоро стала известна по всей округе, всех и каждого возбуждала к прославлению Отца Небесного, и потому, со всех сторон потекли к преподобному ради душевной пользы, другие же, равняясь на него, поселялись в пустыни, а третьи, приняв пользу его учения, возвращались с благословением домой. Число подвижников начало умножаться. 1654-й год был тяжелым годом для России: польская война, а затем страшная моровая язва принесла много горестей России. Народ умирал тысячами и иногда вымирали целые селения. Язва коснулась и Гороховецких пределов, дойдя и до малой пустыни. Начали умирать иноки. Схимонах Мефодий обратился к Илариону со следующими словами: «Господу Богу угодно, чтобы мы все перемерли, только тебя одного не коснется язва и ты не увидишь еще до времени смерти. Молю тебя, святый отче, самою Единосущною Животворящею Святою Троецею, потерпи здесь неисходно и не оставляй сего места, так как тобою Господь хочет прославить его и по нас многих иноков собрать. Верь, что Господь поможет тебе и утешит, хотя бы тебя и постигла здесь крайняя нужда, ибо повторяю, тебя Он предъизбрал Сам для прославления места сего». И простившись с ним, действительно, скоро скончался. Оплакав святого старца, инок Иларион выкопал ему могилу и с честью похоронил его. Ужасная смерть поглотила всю братию, и иноку Илариону пришлось их похоронить одного за другим. И остался он один в мрачной пустыни в самом начале своих иноческих подвигов, один без сподвижников и помощников...
Прожив некоторое время один, начал испытывать многочисленные дьявольские соблазны и страхи. Изнемогая духом, помянув написанное в Лествице: «яко горе единому, суще впадет в уныние, или сон, или разление, или отчаяние, и не будет его возставляющаго, а идете же два или три, собрани во имя мое, ту есмь аз во имя мое посреде их, глаголет Христос».
После долгой и упорной борьбы с самим собой Иларион решил, что он не нарушит своего обета старцу Мефодию, если на время моровой язвы переселится из Флорищ куда-нибудь поближе к человеческим жилищам с тем, чтобы немедленно возвратиться, как только прекратится моровое поветрие. И вот, забрав с собой богослужебные книги, как самое главное сокровище свое, пустынник переселился за реку Оку в нижегородские пределы и здесь близ села Афанасьева в пустынном месте устроил себе из хвороста кущу и стал в ней жить, не смотря на лютые и нестерпимые морозы. Поселяне скоро обрели его кущу и, увидев здесь человека Божия, начали посещать его, прося его молитв, наставлений и благословения и, сжалившись над его страданиями от лютых морозов, принесли соломы и обложили ею весь шалаш. Но тут случилось несчастье. Однажды посетители остались ночевать в куще у подвижника, развели огонь, чтобы хотя немного согреться, и скоро заснули,- как вдруг шалаш загорелся и Иларион едва успел выбежать с гостями из шалаша и вынести свои книги, а онучи поселян так и сгорели в куще. Инок разорвал свою рясу на онучи и отдал ее гостям своим, а сам остался в одном кафтане в такой холод. Поселяне срубили ему бревенчатую келью, но так как келья была срублена из сырых и мерзлых деревьев, то от страшного угара и сырости много пришлось пострадать Илариону в эту зиму.
Наконец язва прекратилась и инок немедленно решил отправиться в свою пустынь. Зайдя по пути во Флорищи в гор. Гороховец, Иларион случайно встретил там собрата своего монаха Иону, который ушел из пустыни еще до морового поветрия, был сильно обрадован этой встречей, и вдвоем они возвратились в свою обитель.
Подвижник теперь как бы сожалел о своей временной слабости и начал вести еще более строгую жизнь, «труды к трудам прилагая». «Колико же слез и поклонов пред Богом в молитве своей и всяких трудов и различных добродетелей подъял!» «Воистину яко от древних великих отец един есть и высокаго жития сей человек!»
Недолго в неизвестности было пребывание их, ибо любители благочестивой жизни вскоре узнали, что Флорищевское место вновь имеет подвижников. Потому, стекались со всех сторон слушать учение преподобного Илариона. Кто-то, подражая его жизни, оставался при нем. Преподобный же, принимая их, давал каждому усердное послушание, а некоторых постригал в иноческий чин. В пустыни уже было 15 человек братии. В то время пришел в обитель клирик Василий, поведавший когда-то преподобному про Флорищеву пустынь. Его преподобный принял любезно и, спустя некоторое время, облек в иноческий образ, переименовав вместо Василия Вениамином, и был тот инок искусен и в добродетели совершен.
Несмотря на то, что Флорищева пустынь находится далеко от мирских селений, и путь лесами самый трудный и сбивчивый, богомольцы отовсюду собирались и приходили в обитель. Потому, преподобный Иларион, чтобы богомольцы не блуждали, вместе с братией прочищал прямые дороги к селению, на реках и топких местах мостил мосты, которых сделал в разные стороны (до Гороховца 24 вер., до Мугреева 20 вер., в Якушево 25 вер. и до Раменья 40 вер.).
Не успели иноки окончить этой трудной работы, как сгорела Успенская церковь, и нужно было строить новую церковь. И обитель нуждалась в ограде для защиты от хищных зверей, да от злых людей.
Иларион с братией уже приготовили бревна для ограды и храма над воротами, как рабочие из соседних селений отказались идти на работы, зная крайнюю скудность пустыни… Неутомимый строитель был весьма опечален этим отказом и начал со слезами просить у Бога помощи. Во сне явился ему Иисус Христос и сказал: «Не скорби, Иларион, все задуманное тобою скоро исполнится». Скоро в обитель пришли какие-то люди, которые отслужили молебен и сделали значительный вклад, достаточный для построения ограды и церкви. Вслед за этим пришли и отказавшиеся работать мастера и взялись построить Успенский храм, значительно больший прежнего, ограду кругом пустыни и церковь деревянную на воротах во имя свв. Зосимы и Савватия.
Обширные леса Флорищевские были удобным местом для укрывательства разбойников и воров. Пользуясь полной беззащитностью иноков и предполагая найти у них не малые деньги, собираемые ими на устроение обители, разбойники неоднократно делали нападения на бедную пустынь. Так однажды разбойники пришедшие в пустынь в то время, как Иларион служил вечерню, потребовали его к себе непременно. К счастью его братия догадалась спустить его из окна алтаря и он убежал в Гороховец. Но разбойники снова через некоторое время пришли в пустынь и Илариону не удалось скрыться. Они схватили его, мучили и жгли огнем, выпытывая у него деньги, и сами устроили везде обыск, но нигде ничего не найдя, забрали у братии скудную их утварь, котлы, топоры и некоторую одежду. Эта безнаказанность сделала разбойников более дерзкими. Они снова явились в обитель под вечер, когда вся братия была на богослужении, в масках вошли в церковь и стали поджидать, когда закончится служба. Иеродиакон, совершая обычное каждение в церкви, увидев их, начал кадить и перед ними, разбойники стали отступать перед кадилом; иеродиакон, приняв их за демонов, не переставая кадить, шел следом за ними до самой паперти: тут разбойники внезапно бросились на несчастного и чуть не убили его кулаками до смерти. Затем вбежали в церковь и закричали на Илариона:
«Долго ли ты будешь служить, сбрось ризы!»
- «Делайте, что хотите, братия,- отвечал он,- но я риз не сниму. Тогда разбойники зверски напали на него, связали ему руки и ноги и продевши бревно между руками и ногами, хотели зажечь его, атаман же начал дерзко требовать денег. Иларион отвечал, что все издержано на монастырское строение; они не поверили и приступили к пытке. Тогда Иларион, видя себя в крайней опасности, обратив взоры свои к иконе Пресвятой Богородицы, взмолился громогласно со слезами: «Заступница усердная, спаси меня недостойнаго раба твоего!» Лишь только он произнес это, как вдруг разбойники побежали опрометью из церкви и из монастыря, толкая друг друга, как будто кто их гнал. Впоследствии они сознались, что тогда на них со всех сторон закричали какие-то люди: «Хватайте их, хватайте!»
В другой раз Иларион был на молитве и разбойники, шедшие убить его, если он не даст им денег, ничего не могли ему сделать: они увидели, что инока окружает как бы огонь, это их привело в ужас и они убежали.
Скоро малая бревенчатая церковь, построенная Иларионом в 1657 г. только для братии, не вмещала стекавшихся сюда богомольцев. Нужно было построить новую большую церковь. Иларион в 1660 г. бил челом царю Алексею Михайловичу и просил дозволения старую церковь разобрать, а на место ее воздвигнуть новую церковь во имя Успения Божией Матери с приделом во имя св. Живоначальной Троицы. По этому челобитию прислана была грамота митрополита Питирима Сарского и Подонского, в ней он благословил Илариона с братией «ронить лес» и строить новую церковь и к ней прирубить особый придел с особой папертью, а бревна старой церкви «вывезть и в чистем месте огнем спалить».
Иларион с монахами принимали самое активное участие в строительстве новой церкви, выполняя самую трудную работу. Когда они с мастеровыми людьми начали поднимать канатом бревна наверх, под их безмерной тяжестью новый пеньковый канат порвался. Мастеровые начали роптать на преподобного и уже хотели оставить строительство. Преподобный же, созвав всю братию и мастеровых, сотворил вместе с ними прилежное к Богу и к Пречистой Богородице молебное пение. После чего послал в город Вязники монаха для приобретения нового каната, где посыльный получил в дар от некоего боголюбивого человека пусть не новый, но крепкий канат из лыка. И оказался тот подержанный канат крепче нового.
Храм был освящен в 1661 г. во имя Успения Божией Матери с приделом во имя св. Троицы. Преподобный храм украсил святыми иконами и богослужебной утварью. То была церковь и светла, и велика, и высока, и с папертью, чтобы всем входящим в нее радоваться. Во время созидания храма явилась преподобному сама Владычица, и предрекла: «аз вся потребная обители твоей устрою, и к тому же оная не оскудеет».
Через два года обитель снова пострадала от пожара. Загорелся теплый придел во имя св. Троицы и сгорел весь дотла. Тогда Иларион решил теплую церковь построить отдельную, а к Успенской церкви пристроить придел во имя св. Ефрема Сирина. В 1663 г. получил от царя дозволение воздвигнуть теплую Троицкую церковь и придел к Успенскому храму. В тот же год Иларион от митрополита Питирима получил разрешение, и храм и придел были скоро воздвигнуты.
Иларион имен неусыпное попечение и о внутренней жизни иноков. Он установил свой чин богослужения в монастыре, определил порядок жизни иноков, регулируя каждый их шаг, каждое движение, и, наконец, ввел строжайшие правила внешнего поведения братии. Вначале убожество обители было так велико, что некому было петь при богослужении. Иноки «простцы суще» умели петь только «Господи помилуй» и не знали нотного напева даже таких песнопений, как «Иже херувимы...», так что Иларион на первых порах вынужден был заставлял» вместо этой песни на литургии читать 50-й псалом, пока он прочитывал в алтаре свои обычные иерейские молитвы. При отсутствии певцов не могло быть и продолжительного и умилительного богослужения - и по неволе даже такая важнейшая из дневных служб, как литургия, должна была совершаться скоро. В теплое время года богослужение трудно было совершать и от нападения мошек, комаров и слепней, которых во Флорищевских лесах было необыкновенно много, так что они, окутывая столбом служителя Божьего, буквально облепляли его всего, разъедая до крови лицо, голову и руки.
После одного ночного видения Богоматери, он решился улучшить внешность богослужения. Он отобрал из братии способных к пению, научил их богослужебным напевам, а грамотных и нотным книгам, и стал совершать службы со всем благолепием.
Богослужение в обители вследствие строго соблюдения церковных уставов и нотного пения стало занимать более половины суток. Иларион к обычным дневным службам прибавил многое, заимствовав из строгого иноческого устава обителей Афонских.
Так после служения вечерни он установил каждодневно петь в притворе литию за упокой усопших, потом малое повечерие, на котором после «Верую во Единаго Бога...» положено было совершать каноны Спасителю, Божией Матери и Ангелу Хранителю с акафистом Божией Матери на шестой песни. После канонов повечерие заканчивалось обычными молитвами: «Владыко многомилостиве», «Нескверная неблазная», «И даждь нам, Владыко, на сон грядущим» - и отпуск. Затем, не выходя из церкви, после краткого отдыха тут же в притворе, во время которого можно было напиться квасу (после уже питье в кельях запрещалось), читались молитвы на сон грядущий и затем иноки не расходились ночевать по кельям, а собирались в церковь и здесь вкупе совершали келейное правило. Келейное правило состояло в следующем: читались 6 предварительных молитв, затем, по обычном начале, 50-й псалом, «Верую во Единаго Бога...» и 300 земных поклонов, 600 молитв Иисусовых и 100 Пресвятой Богородице, затем читался помянник, что в Псалтири, «Достойно есть», Трисвятое, тропари: «Помилуй нас Господи, помилуй нас», слава, «Господи помилуй», и ныне, «Милосердия двери», «Честнейшую херувим», молитва Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего», с поклонами земными, «Богородице, Дево, радуйся...», трижды с 8-ю поклонами, «Честнейшую херувим», поклон и отпуск. Затем «Ослабиостави» и пр. по чину. 300 земных поклонов при исполнении келейного правила полагались братией неукоснительно ежедневно, исключая дней праздничных и воскресных с субботами, когда земные поклоны заменялись поясными.
По отходе по кельям на ночь, Иларион повелел читать грамотным псалтырь от 3-х до 7-ми кафизм, смотря по усердию, а неграмотным должно было читать молитву Господню от 30 до 50 раз с поклонами, «Богородице, Дево, радуйся» от 50-100 и до 150 раз с поклонами. Ранним утром, в 3 часа утра, будильник ходил по кельям и будил братию на молитву: совершалась полунощница, утреня, а затем и литургия. Богослужение совершалось с благоговением и умилением; строго запрещалось читать или петь торопливо. Все иноки клали поклоны одновременно, как поясные, так и земные, как один, смотря на чтеца или очередного монаха. При этом в храме за богослужением была такая тишина, в особенности во время общей молитвы, что казалось, будто никого не было в церкви. Иноки не дерзали в церкви не только кашлять, но и дух старались переводить осторожно, словом, в убогом своем храме стояли так, как бы представляли, что находятся во святой церкви на Небеси.
Это строгое благочиние соблюдалось, по повелению Илариона, и вне церкви. Братия не дерзала проводить время в праздных разговорах. Каждый, выйдя из церкви проводил время свое в кельи, храня безмолвие, занимаясь или чтением св. писания, или каким-либо полезным для обители рукоделием. Ходить по кельям без нужды друг к другу, а тем более вести там праздные разговоры,- строго воспрещалось. Не дозволено было и посторонним ходить к братии по кельям. На случай же приезда или прихода богомольцев для их назидания в случае нужды посылался настоятелем один из опытнейших братии, который и вел с ними благочестивые беседы, или читал в странноприимной жите святых и душеполезные книги.
Иларион с самого начала ввел в своей обители строжайшее общежитие: никто, по уставу, введенном им в обители, не должен был иметь ничего своего - «ни злата, ни серебра, ниже иного какого богатства» - все у иноков должно было быть общим: одежда, пища и все необходимое.
Каждый, приходивший в обитель и желавший поступить в число братии пустыни, по примеру христиан времён апостольских, полагавших к ногам апостольским всё своё имущество, должен был всё, что ему принадлежало - деньги, одежду, или иное какое-либо сокровище, отдавать в монастырскую казну. Только при этих условиях он был принимаем в общину. Всё, что получали иноки за совершение «молебствий» в церкви, все пожертвования в монастырь, со стороны богомольцев, вклады на поминовение усопших, даже то, что иноки выручали своим рукодельем,- всё шло в монастырскую казну. Затем каждый инок получал от обители всё необходимое и притом всё такое, какое было у каждого из братии. Пища была общая для всей братии. Иларион сам определял, какое количество пищи нужно было приготовлять как для братии, так и для народа каждый день; определял также количество масла для кушаний, и все вкушали пищу только в трапезе в определенное время, брать же что-нибудь из пищи по кельям строго воспрещалось.
Вкушение пищи происходило среди глубочайшего молчания в трапезной, при чем очередной инок читал поучительное слово или житие древнего святого во всё время обеда. По завету Илариона всё, что готовилось иноками, предлагалось не только рабочим, трудящимся в монастыре, но и всем богомольцам, приходившим в обитель,- безвозмездно.
Сам Иларион чрезвычайно любил странников и богомольцев, принимал их всех радушно и строго запретил братии когда-либо отказывать кому-либо в пище и приюте, повелевая делиться с пришельцами всем, до последнего куска хлеба. Эта добродетель гостеприимства свято соблюдалась всегда в обители, несмотря ни на какие обстоятельства, несмотря даже на полнейшую скудность монастыря, особенно в голодные годы, которые здесь были очень часты, когда нищие и гонимые голодом шли в обитель толпами, надеясь на гостеприимство иноков. Илариону вначале пришлось даже выдержать долгую и упорную борьбу с братией из-за непреложности этого обычая. Случилось в один голодный год, что у обители, щедро отверзавшей руку всем приходящим, истощились все запасы, так что нечего было есть. Братия, давно роптавшая на щедрость настоятеля, теперь с укоризной говорила, что им уже нечего есть - мука вся вышла, да и крупы уже осталось самая малость, а денег совсем нет. Иларион, твёрдо уповавший на помощь Божию, послал инока в Гороховец к одному посадскому человек, богатому купцу Семену Ершову, занять у него денег или 20 «мерь жига». Но Ершов, слыша о широкой благотворительности Илариона, отказал ему в займе, найдя доброту его также безрассудной. «Онъ хочетъ весь светь прокормить, говорилъ Ершовъ - никому у него отказу неть и пусть онъ кормитъ всехъ, чемъ знаетъ». Услышав этот отказ, Иларион не пал духом, у него было твердое упование, что Господь не посрамит его и пошлет ему свою благую помощь. Он отправился сам в Гороховец, чтобы достать у кого-нибудь хлеба и вот на пути его встретили богатые богомольцы, которые попросили его вернуться с ними в обитель, так как они, проезжая через Гороховец, нарочно едут помолиться у него в пустыни; Иларион вернулся с ними, отслужил им молебен и получил богатый вклад в монастырь —10 ф. серебра; вскоре после них приехали богомольцы из Павлова (Нижегородской губ.) и еще какой-то неизвестный человек, которые сделали богатые вклады в монастырь, так что Иларион отправил в Гороховец инока Никона и тот закупил хлеба целый струг. Между тем овладело раскаяние и купцом Ершовым, посмеявшимся над щедростью Флорищевского настоятеля и отказавшим ему в займе хлеба. Он пригласил к себе в дом Илариона, просил у него прощения и дал ему в монастырь целых 50 мер жита даром и вообще с тех пор так глубоко начал уважать Илариона, что часто стал ездить во Флорищи на богомолье и за благословением к подвижнику и много сделал добра для монастыря. Голодный год прошел благополучно и с тех пор братия уже не осмеливалась роптать на щедрость Илариона, но стала и сама свято хранить заветы своего настоятеля.
Настолько известной сделалась Флорищева пустынь, благодаря добродетельной и строгой жизни преподобного Илариона и его братии, повсюду прославлявших Отца Небесного, что не только простой народ, но и вельможи, и воеводы начали посещать ее, прося у подвижников молитв и благословения. Из таковых сановных мужей, бывший воеводой в городе Вязниках Иван Михайлович Языков часто посещал обитель вместе Гороховецким воеводой Петром Авраамовичем Лопухиным. Видя соблюдаемый в монастыре чин и дела, подвизавшихся в нем, возлюбили воеводы преподобного и его учеников так, что когда Языков прибыл в Москву, то немедля рассказал благочестивому Царю Федору Алексеевичу, благочестия ревнителю, об этой богоугодной жизни иноков и их наставника.
Благочестивый же Царь, услышав это, радуясь, что в его царствование обрелся столь богоугодный муж, пожелал видеть его лично, чтобы получить душевную пользу, для чего скоро призвал его к себе, с честью приняв Илариона в своих царских палатах. Преподобный же со смирением и страхом воздал Царю подобающую честь, как помазаннику Господню. По Царскому прошению благословил Его и поучил довольно о спасении душевном.
Когда же Царица Агафья Симоновна разрешилась Царевичем Ильей Федоровичем, Царь учинил преподобного Илариона быть восприемником от купели крещения сына своего Царевича. Избрал его себе духовным отцом и кумом. Обитель же его одарил многими царскими милостями, как-то: около пустыни и в других Царских местах лесом, рыбными ловлями, сенными покосами, хлебопашной землей, мельницами и солеварнями, утвердив это на вечное владение Царскими своими грамотами. Помимо всего прочего отправил Государь в обитель колокол в 120 пудов весом и много другого имущества.
Как награду за беспрерывные иноческие подвиги Иларион получил от Бога высокий дар слез, которые ручьем текли из очей его во время молитвы и в особенности во время чтения акафистов Иисусу Сладчайшему, Божией Матери. По сказанию его учеников, как только он начинал чтение этих вдохновенных песнопений, так весь преображался, охваченный благоговейным пламенем божественной любви. Очи его, испуская токи слез, горели неземным огнем, лик, озаренный восторгом, весь был умиление, голос крепчал, изменялся и был столь невыразимо трогателен, что человек с самым грубым сердцем не мог удержаться от слез и, присутствуя на молитве, вместе с подвижником испытывал часть этого неземного блаженства, которое было уделом этого неусыпного молитвенника и подвижника.
После одной неотступной просьбы ученика его Марка, Иларион говорил ему, что он и сам не может объяснить, отчего у него рождается такой восторг, когда он читает эти молитвы. Он сам тогда себя не чувствует и вполне не сознает, как это слова текут из уст его, как бурный поток, а он чувствует только одну духовную радость, которая сжимает его сердце и заставляет его источать обильно слезы.
«С преподобным преподобен будешь и с благодатным и сам облагоухаешься ароматом благодати, исходящей от одеяния души его».
Это сердечное умиление и дар благодатной пламенной молитвы приобрели и многие из учеников подвижника Илариона.
Однажды Иларион поспал ради нужд обители в Москву трех иноков Флорищевских. Они остановились в доме Симона Ушакова, родственника Илариона, который прославился впоследствии, как искуснейший изограф-иконописец, и жил на Замоскворечье. Хотя иноки были вне монастыря, но строго хранили келейное правило, введенное во Флорищевой пустыни Иларионом, и когда настала ночь они встали на обычную молитву и начали со слезами читать положенные каноны и творить земные поклоны, читая молитву Иисусову и Пресвятой Деве Богородице. Вдруг стража городская, стоявшая на башне кремлевской, возле Спасских ворот, увидела пламенный столп, взвившийся над Замоскворечьем, над тем домом, где обитали иноки. В страхе, думая, что вспыхнул пожар, стража побежала в Замоскворечье, к тому месту, где виден был огонь. Каково же было их удивление, когда подбежав к дому Симона Ушакова, где виделся огненный столп, они не нашли даже и малейших признаков физического огня. Поспешно войдя в дом, они увидели, что весь дом спит и только в одной комнате три инока «стоят на молитве». Тогда они поняли, что огонь был нефизическим.
Среди братии Флорищевой пустыни царствовала взаимная любовь. Эта любовь, согласие и незлобие, послушание, кротость, терпение и воздержание - были отличительными чертами иноков Илариона, которые не могли не дивиться духовному совершенству своего настоятеля, своего пастыря - подвижника, который был первым везде: и на келейной молитве и при богослужении и на разнообразных трудах, коими снискивали себе иноки пропитание.
Его иноческие подвиги, увенчанные Богом чудными благодатными дарами, начали привлекать к нему сердца многих людей. В обитель к подвижнику текли тысячи богомольцев, нуждающихся в благодатном утешении: видя здесь высокие образы иноческой жизни и нередко получая по усердным молитвам иноков просимое, все эти паломники, расходясь по домам, берегли в душе, как самую драгоценную святыню, благодатное воспоминание об обители Флорищевской и о настоятеле ее, подвижнике Иларионе. Передавая из уст в уста тысячекратно всем знакомым своим «об ангело-подобном житии» Флорищевской братии и их наставника и учителя Илариона, богомольцы разнесли далеко славу смиренно укрывшейся от мира в глубине дебрей Гороховецких. Подышать благоговейной атмосферой монастыря, послушать дивных и трогательных поучений Илариона, произносимых им за каждой литургией, помолиться со слезами вместе с подвижниками в обители, теперь шли не только из ближних селений «простцы» из крестьян и посадских людей, но и знатные бояре. Среди последних особенно часто начали посещать пустынь – Гороховецкий воевода Петр Абрамов Лопухин и из Вязников – вельможа, ближайший к царю, Иван Павлович Языков. Узнав о подвижнической жизни Илариона и неоднократно получая от него благословение и душеполезные наставления, они стали глубоко уважать пустынника, а Языков полюбил его, как родного отца в особенности за эти душевне беседы, которые нередко трогали его до слез и «он не раз плакал неутешно» в убогой келье Илариона, после этих поучений.
И вот слух о подвижнике Иларионе дошел и до царя Феодора Алексеевича. Воевода вязниковский Языков, приехав в Москву, доносит царю, через своего ближайшего родственника любимого царем Ивана Максимова Языкова, что в его державе, в глухих и мало проходимых дебрях Флорищевских, есть такая пустынь, где иноки вполне осуществляют в своей жизни идеалы подвижнические и где настоятелем муж истинный и строгий подвижник, «свят житием, сияющий добродетелями, яко един от древних св. отец». Яркими красками описал любимец царский внешнюю убогость пустыни, пустынные труды иноков, их воздержание, терпение, кротость, послушание, их церковное благочиние, продолжительное богослужение, при многочисленности земных поклонов, умилительное пение, а в особенности подвиги и добродетели самого Илариона, его высокий дар пламенной молитвы, его трогающие до слез поучения. Царь пожелал сейчас же видеть этого святого мужа, слышать его поучения и принимать его благословение. Он уже заранее благоговел перед ним и его печалило теперь одно: как повидать скорее этого подвижника, но так, чтобы не оскорбить его святыни. Юный царь давно был тяжко болен, у него была цинга, от которой ноги постоянно были опухшими, и он в душе надеялся получить чудесное исцеление, благодаря молитвам благочестивого подвижника. По заботам Языкова игумен Иларион был в это время в Москве, «некиих монастырских потреб ради», и Языков возвестил об этом царю. Царь повелел немедленно отыскать пустынника и проставить к себе в царские палаты. Пустынник скоро явился к Языкову, недоумевая, зачем тот пригласил его. Языков с радостью и с любовью встретил пустынника и сказал: «отче, настало время мне и тебе от силы в силу приходити… сотвори молитву для меня и себя в путное шествие»… «Бога ради, немедленно сотвори молитву,- повторил Языков,- сам увидишь, куда нам придется идти»…
После молитвы оба отправились в путь. Когда же они приехали ко дворцу, Иларион тут только понял, что он должен сейчас предстать пред царем. Языков взял инока за руку и, введя его в царские палаты, представил Государю Феодору Алексеевичу говоря: «благочестивый царю, вот тот иеромонах, котораго твоя светлая держава повелела отыскать и представить».
Инок Иларион в глубоком смирении считал себя недостойным такой высокой чести. «Я. Грешник,- говорил он царю,- земля и пепел, как осмелюсь дерзнуть возвысить свою худую руку над помазанником Божиим,- это дело преосвященных митрополитов, архиепископов, епископов и архимандритов, а не меня худого инока». Царь же, побеждая его смирение, сказал: «не отказывай никому из просящих у тебя духовнаго дара даяти, но туне приявши, туне и независтно и подавай; и будь мне добрым пастырем».
Тогда Иларион с трепетом и смирением возложил руку свою на царя и торжественно благословил его, говоря: «да благословит тя, Всероссийский царь, Господь наш Иисус Христос, Царь царей, наитием и действом Святаго Духа, неотъемлемым своим благословением со Отцем купно и Пресвятым Духом ныне и присно и в безконечные веки», и снова поклонился ему до земли. Умиленный царь поднял подвижника и повелел ему сесть с собою и побеседовать о пользе душевной.
«Я слышал, говорил царь, о том, как ты богоугодно живешь со своими учениками в пустыни, а потому прошу тебя не оставлять нас в святых твоих молитвах и почаще посещать нас: я здесь никого не могу найти, с кем бы мог искренно побеседовать о спасении души своей. Все окружающие меня придворные ищут только своей пользы: один добивается быть боярином, другой – окольничим, третий иной какой-либо почести просить, а о пользе душевной и поговорить не с кем, да и времени нет; Бога ради, отче святый, не оставляй нас, чтобы я мог иметь тебя всегда пастырем добрым и собеседником о спасении нашем».
«Да будет воля Господня и воля царская», со смирением отвечал инок и приступил к беседе. С обычным ему воодушевлением, со слезами на глазах Иларион начал преподавать наставление царственному юноше. «… а посему подобает тебе, благочестивый царю, быти благу, кротку, милостиву, долготерпеливу и непамятозлобну, паче же всех праведну, всегда поминающу, что слово царево никогда же премеино бывает и всем образ собою в добродетелях и во благочинии даяти и яко солнцу на благия и злыя светити, паче же всех милостиву быти»…
Царь был тронут до глубины души, из глаз его лились сладостные слезы умиления; никто еще до сих пор не говорил с ним так задушевно, и царственный юноша сразу полюбил подвижника и отныне инок Иларион сделался духовником и самым близким другом и собеседником царя до самой его смерти. По примеру царя и все при дворе царском начали с великим уважением относиться к Илариону, часто его приглашали во дворец, сажали на почетное место и с благоговением слушали его беседы. Благоволение царя к Илариону выразилось в особенности после рождения первого сына у царя, царевича Илии. Царь избрал Илариона к новорожденному восприемником при крещении и пожаловал по этому случаю обители большой колокол в 220 пудов.
Вскоре царь выразил желание посетить обитель Флорищевскую. Иларион с радостью одобрил это желание царя, но предупредил его, чтобы он не разочаровался, когда увидит их скудность во всем и бедные кельи обители. Он отправился в пустынь за несколько дней до прибытия туда царя и приготовил ему торжественную встречу. Царь прибыл в обитель вместе со всем своим синклитом по особой проложенной для него дороге прямо лесом из Вязников. Дорога эта стала называться царской. Иларион торжественно встретил высокого паломника, вместе со всей братией, крестным ходом с иконами при колокольном звоне, и царю чрезвычайно понравилась убогая пустынь Флорищевская. Она нисколько не походила на те монастыри, которые знал до сих пор и которые посещал царь Феодор Алексеевич, и показалась ему, по словам спасителя жития Илариона, «яко рай едемский на востоце насажденный». Царь, видев в обители крайнюю скудность во всем, «всякое пустынное озлобление от комаров, мушиц и слепней», прослезился и сказал: «О, окаянный аз! В каком я довольстве пребываю! Сии же рабы Господни какую скорбь ради славы имени Твоего терпят». Когда же юный царь ознакомился со строгими порядками жизни монашеской, с чином церковным, он вполне убедился в строгости жизни Флорищевских иноков и еще более стал уважать настоятеля пустыни, инока Илариона.
Прощаясь с царем, Иларион подарил ему на память от обители весьма искусно сплетенные личные башмаки, которые царь принял, как многоценный дар, и отдарил за него обитель истинно по царски. Царь наградил обитель, пожаловав ей все окрестные владения – лес и земли, и реку Лух окружной межой почти на 40 верст, а так как около пустыни земля песчаная и неплодородная, то царь повелел отвести обители в Белгородской волости около 900 десятин земли, в том числе пахотной земли до 300 десятин; рыбной ловли по рр. Пьяне и Суре и озерам, мельницу в г. Лухе, две соляные варницы – Любим да Любаву, в г. Балахне, сенные покосы в Быстрицких лугах по реке Клязьме, близ Гороховца, 287 десятин, подворье в Москве в Ваганьковском проулке, и кроме того повелел отпускать из Приказа Большого дворца ежегодно в обитель Флорищевскую, на помин своих родителей, по три ведра вина церковного, да по три пуда воску и по пуду ладана и по 15 пудов меду на кутии. Не довольствуясь этим, царь хотел подарить обители свою вотчину, целую Красносельскую волость, близ Гороховца, со всеми крестьянами и землями, но инок Иларион сам отклонил это желание царя, указав, что владение вотчинами несовместимо с иноческими обетами нестяжательности, смирения и трудолюбия.
Царское расположение и обильные дары превратили небольшую обитель, затерявшуюся в глухих Гороховецких лесах, в крупный монастырь, владевший богатым хозяйством и обширными угодьями в разных губерниях.
Основное каменное строительство, развернувшееся после приезда в пустынь Царя Федора Алексеевича в 1677 г., проводилось под непосредственным руководством настоятеля монастыря Илариона, который к этому времени стал духовным наставником Царя.
Благочестивый Царь Федор Алексеевич изволил посетить обитель преподобного во Флорищевой пустыни. Высочайшее Его шествие с Царицей и Царевнами и светлым Синклитом проходило из города Москвы через Вязники, далее прямой дорогой, проложенной через лес. Эта дорога до сих пор видна и называется Царской. Преподобный, когда узнал, что Царь приближается к пустыни, приказал производить благовест в один колокол, а сам с братией, облачившись в святые ризы, вышел навстречу Царю с честным крестом и с чудотворной иконой успения Пресвятой Богородицы. Когда же Царь подошел к Святым вратам обители, его встретили перезвоном всех колоколов. Какой же радостью все исполнились тогда!
Благочестивому Царю пустынь пришлась по душе, как богонасажденный рай земной. Войдя на территорию обители, Царь рассматривал местоположение пустыни, удаленность ее от селений мирских, нищету и во всем крайнюю скудость. Когда же Царя одолели полчища комаров и мошек, что свойственно тем краям, тогда прослезился Царь и сказал: «О окаянный Аз! В коликой прохладе и веселии пребываю; сии же рабы Господа моего каковую нужду и скорбь ради любве Христовы претерпевают». Лицезрея соблюдаемый преподобным в церкви и на монастыре порядок, еще больше возлюбил того. Иларион же подарил Благочестивому Царю пустынный свой гостинец, льняные башмаки, искусно сплетенные, которые Царь принял, как величайший дар. И за этот подарок Благочестивый Государь повелел преподобному у себя в пустыни создать Церковь каменную, какую тот сам пожелает. На ее сооружение было выделено необходимое количество денег. Государь царским своим повелением указал, чтобы немедленно со всей округи предоставлено было потребное количество камней (на это имеется царская грамота), кирпича, извести, а также мастеровых людей, что и было исполнено. По завершении строительства храма Государь повелел возвестить себя, с чем и отбыл в царствующий град Москву.
В это же время, при первом Царском посещении, задумался преподобный о пахотной земле, чтобы выращивать на ней хлеб для пропитания братии. Узнав, что в дворцовой волости имеются неиспользуемые земли, спросил о них у Царя Федора Алексеевича, тогда Царь выделил ему всю Белогородскую волость с принадлежащими ей жителями (более двух тысяч дворов). Преподобный сказал, что вся волость - это слишком много, поэтому Царь даровал обители столько, сколько было необходимо, подтвердив это своей Царской грамотой.Собор Успения Божией Матери 
Собор Успения Божией Матери В начале строительства каменной церкви, когда начали копать рвы для фундамента, были найдены два гроба с нетленными мощами схимонаха Мефодия и еще одного монаха, скончавшихся 28 лет назад во время эпидемии. Эти мощи были вновь погребены в строящейся церкви близ западных дверей, но где именно, достоверных свидетельств не имеется.
К концу зимы 1681 г. строительство церкви было завершено. Она была украшена великолепным иконным писанием, в том числе четырьмя иконами, созданным царским иконописцем Симоном Ушаковым:
1) Христа Спасителя у царских врат в позолоченной ризе;
2) Успения Божьей Матери подле Спасителя в позолоченной ризе, от которой приходящие с верою получали исцеление;
3) По левую сторону царских врат Кипрской Пресвятой Богородицы, унизанная по бархату жемчугом, а по сторонам обложенная серебром, с позолоченным венцом;
4) Владимирская Божья Матерь в святом алтаре за жертвенником с позолоченным венцом.
Кандило во Флорищевой пустыни. 1883-1896 гг. Фото Барщевского И.Ф.
Женские головные уборы. Флорищева пустынь. 1883-1896 гг. Фото Барщевского И.Ф.
Слюдяное окно во Флорищевой пустыни. 1889-1890 гг. Фото Барщевского И.Ф.
Венчик с иконы и серьги во Флорищевой пустыни. 1883-1896 гг.
Когда Царю доложили о завершении строительства церкви, Государь с радостью пожертвовал от царской своей милости драгоценную церковную утварь: крест, Евангелие, сосуды, кадильницу, царскую порфиру, а сам обещал был» на освящении храма, что вскоре и исполнил. Царь вторично прибыл во Флорищеву пустынь со всей царской семьей и светлым Синклитом. Храм во имя Успения Божьей Матери был освящен в присутствии Царя Преосвященным Симоном Митрополитом Смоленским 30 сентября 1681 г.
В это время умер епископ Суздальский, и кафедра Суздальская была праздна. Царь Феодор Алексеевич раз судил с патриархом, что достойнейшим архипастырем Суздальским будет инок Иларион; и царь после освящения Флорищевского храма повелел Илариону ехать с собой в Москву.
Когда настал срок преподобному отправиться в Москву, то он, провидя духом, что оттуда в обитель свою ему возвращения не будет, призвав ученика своего Иеромонаха Иринарха, вручил тому обитель в управление с полным упованием на Бога. Воздев вверх свои руки, благодарил Господа за его великие и несказанные милости. После чего, преклонив посреди церкви колени, долго молился Господу Богу и пречистой Его Матери со слезами, о чем свидетельствует летопись: «моляшеся о покровении св. обители и живущих в ней братии, и о приходящих в храм Божий, и с верою молящихся Божией Матере, еже получит грехов прощение и от всяких скорби и напастей и от духов нечистых одержимым освобождение, души и тела исцеление, и да сподобятся духовныя радости молитвами Богородицы». В той же молитве упоминал, как сама Божья Матерь обещала никогда не оставлять святой своей обители.
Собор представляет собой традиционный кубический объем с тремя низкими аспидами, завершенный пятиглавием.
Выразительность мощного, лаконичного объема с тремя крыльцами достигнута гладкими плоскостями стен, расчлененных лопатками на три части и завершенных полуциркульными закомарами. Монументальность здания подчеркивают ряды глубоких, вытянутых ниш, начинающихся почти от земли и объединяющих два яруса крупных окон, отсутствие традиционного карниза, отделяющего поле закомар от плоскости стен, и сложных по рисунку декоративных деталей, в частности наличников. Ориентация архитектурно-художественного образа Успенского собора на храмы Новгорода и Пскова подтверждается, в частности, наличием характерного для этой школы орнаментального пояса, который проходит по аспидам алтаря и центральной главе. В данном случае этот пояс получил дальнейшее пластическое развитие и был преобразован в так называемый «жучковый» орнамент, обнаруженный в постройках Гороховца, Вязников и Соликамска. Этот орнамент впервые был использован во Флорищевом монастыре.Колокольня  
Колокольня
Главной архитектурной доминантой ансамбля является колокольня, построенная в 1678-1681 гг. Она создает запоминающийся образ, в котором важную роль играет высокий шатер. Первые четыре яруса имеют квадратный план (9,5х9,5 м) и соединяются внутристенными лестницами. На мощном четверике стоит более легкий трехъярусный восьмерик, завершенный полуциркульными проемами яруса звона. Плоскости стен колокольни расчленены угловыми лопатками и прорезаны глубокими оконными проемами, составляющими основную часть ее декоративного убранства. Только ярус звона насыщен более богатыми по профилю арками, имеет изразцовый фриз и отдельные керамические вставки. Кроме того, в 1766 г. на шестом ярусе были установлены часы. Скромное внешнее убранство колокольни Флорищева монастыря соответствует общему художественному единству ансамбля и является интерпретацией архитектурного образа главных монастырских зданий. Необходимо отметить, что колокольня по высоте (49,5 м.) принадлежит к числу крупнейших столпообразных сооружений 17 века (высота самой значительной колокольни Ярославля - около 40 м., Ростовского кремля - 38 м., и только ярусные колокольни московских монастырей имели высоту около 70 м.).
После переезда Илариона из Флорищ в Суздаль, где он развернул активную строительную деятельность, строительство монастыря с 1682 г. продолжил ученик Илариона Иринарх. «Муж строго-подвижнической жизни, не уступавшаго в подвигах самому учителю, и заповедал строго блюсти все правила монастырския, заведенныя им в монастыре. Для того, чтобы эти правила не были нарушены кем-либо в последующее время, он просил, чтобы отнюдь не выбирался строителем инок из другой обители, не знакомый с порядками Флорищевской пустыни, но чтобы строителями были иноки, ранее неисходно жительствовавшие в этой же обители».
Иларион, удалившись из обители в Суздаль, внимательно следил за всем, что происходило во Флорищевой пустыни. Строитель Иринарх не начинал ни одного важного дела без совета и благословения митрополита Суздальского Илариона, иноки постоянно ездили в Суздаль и доносили святителю обо всем, что происходило во Флорищах.
Сам Иларион довольно часто, в особенности в монастырские праздники, приезжал в пустынь, совершал здесь богослужение, поучал братию и водворял порядок: усердных поощрял, ленивых исправлял и всех достойных посвящал в духовный сан иеродиакона и иеромонаха.Троицкая церковь 
Палатка при входе в Троицкую церковь
Церковь во имя Пресвятой Троицы. 1684 г.
Вслед за соборным храмом Успения в 1684 г. была начата постройка каменной теплой церкви, вместо прежней деревянной во имя Св. Троицы. На эту постройку значительные средства были дарованы преосвященнейшим Иларионом. К теплой церкви пристроена была каменная трапеза.
Троицкая церковь с трапезной, поставлена на высоком подклете и составляет южную сторону главной площади. Церковь относится к распространенному в XVII в. типу одноглавого бесстолпного храма. Плоскости стен церкви и трапезной объединены единым ритмом глубоких полуциркульных ниш, подобных нишам стоящего напротив Успенского собора, и, по-видимому, она была построена теми же мастерами, которые строили храм.
Троицкая церковь аналогична по архитектуре Успенскому собору. Так, игра гладких плоскостей стен, ритм окон и закомар, изысканный орнамент на аспидах объединяют эти постройки и способствуют созданию единого ансамбля.
31 мая 2007 г. архиепископ Нижегородский и Арзамасский Георгий освятил восстановленный храм во имя Пресвятой Троицы.
За 20 лет Иларион сумел полностью отстроить монастырь и осуществить свой первоначальный замысел.
Основные культовые постройки отнесены от главного входа в монастырь и поставлены ближе к краю бровки откоса, являясь крупными ориентирами при движении по реке Лух. Успенский собор (1681 г.) занимает северо-западную, наиболее высокую часть монастыря; Троицкая церковь (1684 г.) стоит параллельно южной стороне, и между ними возвышается колокольня (1681 г.). Восточную сторону монастырского ансамбля составляют надвратная церковь Петра и Павла, два протяженных корпуса и кладовые. В юго-восточном углу располалагалась церковь Зосимы и Савватия (1692 г., рухнула в 1950-х гг.), входившая в сплошную фасадную застройку главной панорамы.
Продолжение »»» Дело «о проявившихся вновь Владимирской епархии во Флорищевой пустыне мощах и чудесах» (1757 г.)
|
