Главная
Регистрация
Вход
Понедельник
23.10.2017
13:04
Приветствую Вас Гость | RSS


ЛЮБОВЬ БЕЗУСЛОВНАЯ

ПРАВОСЛАВИЕ

Славянский ВЕДИЗМ

Оцените мой сайт
Оцените мой сайт
Всего ответов: 371

Категории раздела
Святые [132]
Русь [12]
Метаистория [7]
Владимир [687]
Суздаль [236]
Русколания [10]
Киев [15]
Пирамиды [3]
Ведизм [33]
Муром [176]
Музеи Владимирской области [56]
Монастыри [4]
Судогда [4]
Собинка [46]
Юрьев [98]
Судогда [30]
Москва [41]
Покров [51]
Гусь [46]
Вязники [115]
Камешково [46]
Ковров [131]
Гороховец [29]
Александров [132]
Переславль [80]
Кольчугино [21]
История [14]
Киржач [35]
Шуя [63]
Религия [2]
Иваново [26]
Селиваново [5]
Гаврилов Пасад [4]
Меленки [14]
Писатели и поэты [7]
Промышленность [0]
Учебные заведения [0]
Владимирская губерния [1]

Статистика

Онлайн всего: 17
Гостей: 17
Пользователей: 0

 Каталог статей 
Главная » Статьи » История » Владимир

Каторжный «Владимирский централ» (И.А. Козлов)

Каторжный «Владимирский централ»

Иван Андреевич Козлов (1888-1957) - писатель. В юности участвовал в революционном движении. В 1908 году был арестован на нелегальном собрании в Орехово-Зуеве и осуждён на четыре года каторги, которую отбывал во владимирской каторжной тюрьме. Годы пребывания в тюрьме описаны им в первой части его книги «Ни время, ни расстояние» (М., 1966). После каторги и ссылки в Сибирь, откуда он бежал за границу, была подпольная работа в тылу белогвардейских войск на Украине, учёба в литературном институте, руководство подпольным партизанским движением в Крыму в годы Великой Отечественной войны, что нашло отражение в его книге «В Крымском подполье», изданной в 1960 году.
В конце жизни писатель ослеп, писал свои произведения по трафарету. Предлагаемые отрывки из книги И.А. Козлова являются ценным источникам по истории знаменитого Владимирского централа.

В кандалы

- Переодеть и отвести в кандальную! - слышится команда начальника тюрьмы.
- Ну, ты!.. Поворачивайся!
Вот оно - началось! Меня толкает в бок вдруг появившийся конвойный и ведёт в тюремный цейхгауз. В контору я шёл один.
- Раздевайся! - коротко прикатывает кладовщик, и тут же следует вторая немногословная команда: - На вот... Надевай!
В лицо летят куртка и брюки из грубой парусины, каторжанского покроя. Всё не первой свежести, со следами гнёзд паразитов. О дезинфекции нет и речи. «Зачем?.. От заразы скорей передохнут», - рассуждают тюремщики.
Двигаюсь, как автомат. Делаю всё механически, без мысли и чувства. Почему? Я давно ждал, что не сегодня-завтра всё вот так и будет. Знал всё до мелочей, и всё же...
- Стой! - спохватившись, заорал надзиратель, присутствовавший при переодевании. - Снимай!
Меня снова раздевают, и внимательно осматривают. Бог их знает, чего искали на моём голом теле. Наверное, выполняли тюремную инструкцию. Кончив обыск, надзиратель вышел.
- Пошли, - уже менее грубо обращается ко мне конвоир. Очевидно, без начальства он чувствует себя немного человеком.

Вот и кандальная

Кузнец из ротских, довольно добродушный дядя, дано подбирает ножные кандалы. Спокойно, ровно продавец за прилавком, примеряет одну, другую, несколько пар, приговаривая:
- Маленько велики, а эти малы... А энти и совсем не годятся…
Наконец, найдя то, что было нужно, заботливо осведомляется:
- Вроде эти подойдут. Как?..
Я матчу. Кузнец сочувственно улыбается и с теплотой в голосе говорит:
- Ничего, паря, человек не скотина, ко всему привыкает...
- Не разговаривать! - кричит конвоир. По тюремной инструкции разговаривать с каторжанином при этом не положено.
Ножные кандалы выбраны. Мне велят сесть на низкий табурет, а ногу вытянуть и положить на обрубок дерева, в торце которого укреплена железная бабка, вроде той, что мужики отбивают косы. Кузнец надевает на ногу у щиколотки кольцо цепи с войлочным подкандальником, а в ушки кольца вставляет заклепку и подводит ее на бабку. P-раз!.. Два!.. - нога закована, а через пару минут и другая. Стук молота болью отзывается в сердце.
- Теперь браслетки на руки, - пробует шутить кузнец и так же долго и спокойно выбирает ручные кандалы. Но вот подобраны и они.
Украсив мои руки этими «браслетками», кузнец запирает их замки на ключ, отдает его конвоиру, а тот их надзирателю. Таков порядок.
- Готово. А теперь возьми ремешок к ножной цепи. Ты её, паря, вот так ремешком-то подтягивай, вот так, а ремешок к поясу, к поясу... заботливо инструктирует кузнец. Ему, видимо, очень хочется как-то подбодрить меня.
- Да не робей, паря, приобвыкнешь. И в кандалах люди живут.
- Скатано не разговаривать! Пошли! - снова гремит конвоир.
Скованными ногами я делаю первые шаги и спотыкаюсь, не умея соразмерить шаг с длиной кандальной цепи. Звон ее раздражает, а сама она кажется пудовой. Хочется ее придержать, но и на руках звенит такая же. А сопровождающий понукает:
- Ну, ну! Живее поворачивайся!
Вот и одиночка. Теперь и сырая башня губернской тюрьмы, напоминающая глубокий колодец, кажется желанным и привычным жильём. Там, находясь под следствием, я сидел с товарищами долгие месяцы и крепко с ними подружился, а теперь?.. Теперь один в четырёх стенах. Не с кем перекинуться даже словом. А как хочется именно сейчас услышать дружеское, тёплое слово участия! Четыре толстые глухие стены, койка и стол, привинченные к стене, окошечко под потолком, одна табуретка, один и я. На прогулку водят, вернее, гоняют, тоже одного. Иду по кругу, неуклюже шагая спутанными ногами. Украдкой от надзирателя бросаю косые взгляды на железные решётки тюремных окон и вижу, как из-за них осторожно, с сочувствием поглядывают на меня товарищи, особенно подследственные. Их терзает мысль: «Может, и мне скоро придётся так же...»
Одиночество я переживал сильнее, чем боль от кандалов, хотя с непривычки они растирали ноги в кровь, оттягивали руки и плечи, мешали уснуть... Одиночество - страшное наказание. К счастью, оно было кратковременным.

В каторжный Централ

Через неделю в той же канцелярии начальника тюрьмы меня приняли два конвоира и отвели во Владимирский каторжный централ, где я сидел несколько месяцев как подследственный три года назад.
Там меня снова раздели догола, тщательно исследовали каждый шов одежды, ощупали и осмотрели всё тело, заглядывая всюду, куда только можно заглянуть. От такого циничного и бесцеремонного осмотра было невыразимо стыдно и унизительно, противно до тошноты. Никакие протесты не помогали, они только больше ярили тюремщиков.
После осмотpa велели одеться в каторжанскую одежду. Она чище той, что сняли, а главное - без паразитов. Пробуют прочность кандалов, ухмыляются - довольны. Затем один из надзирателей отвёл меня в большую камеру - «карантин», где нужно было пройти испытательный срок.
После отбытия карантина начальник тюрьмы определит, что со мной делать дальше: может, посадит в карцер, может, для острастки выпорет, а может сразу отошлёт в камеру... Его воля. Всё может быть.
Видимо, на сей раз, начальник тюрьмы был настроен благодушно. Сразу из карантина меня перевели в общую камеру, где уже сидело человек двадцать-двадцать пять. Каждое движение этих людей сопровождалось звоном цепей. Весёлая музыка!..
Как только железная дверь камеры захлопнулась, и в замке проскрежетал ключ, все бросились ко мне. Для них я человек свежий. Первый вопрос - его задают всем новичкам:
- Какой срок имеешь?
- Большой, - печально ответил я.
- Ну а всё же? - переспросил высокий, плечистый крепыш с удивительно добродушным лицом.
- Около трёх лет.
Раздался дружный хохот. Я удивился: что ж тут весёлого?
- Уморил, дружище! Мы бы твой срок проспали.
- Ребята! Пишите письма на волю, Козлов выйдет, передаст.
Смеялись как-то по-доброму, весело - новые товарищи явно хотели ободрить меня.
Сидели здесь балтийские моряки, осужденные на сроки от восьми лет и до вечной каторги за участие в восстании 1906 года.
Вечной каторгой тогда считался срок в двадцать четыре года. «Вечники» носили ручные кандалы четыре года, а ножные - восемь, из расчета: за каждый каторжанский год два месяца ручные и четыре ножные.
После такого разъяснения мне стало стыдно говорить о своем сроке. Я счастливец! Отношу шесть месяцев ручные кандалы и только один год ножные.

Карцер

Не успел я порадоваться своему «счастью», как дверь распахнулась, и на пороге камеры появился коридорный надзиратель.
- Эй, новенький! Как тебя там, Козлов, что ли? В карцер!
- За что? удивился я.
- Стоял у окна.
- Я не подходил к нему.
- Не подходил, так подойдешь. Все едино. - И вдруг заорал: - Говорят тебе, выходи! Хочешь вместо одной две недели отсидеть?
Ругань и толчки в спину сопровождали меня до подвала. Около карцера надзиратель велел раздеться догола. Из стоящего тут же ящика вытащил вшивое, грязное белье и приказал надеть его. Затем, раскрыв дверь, так пнул меня в спину, что я пулей влетел в раскрытую дверь карцера. На кого-то наткнулся, но в темноте не разобрал, на кого.
- Стон! Семафор закрыт, дальше ходу нет, услышал я весёлый голос. От шутки стало легче на душе.
В темноте не различишь даже силуэты людей. Напрягаю зрение и скорее чувствую, чем вижу - у стены, кажется, стоят пять или шесть человек, вон ещё двое, еще...
- Станьте вот так, вам будет удобнее, - слышу возле себя чей-то негромкий ласковый голос. Я стал, как мне советовал незнакомец, кажется, на него-то я и налетел.
- Я ушиб вас?
- Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Как зовут вас?
- А вы кто? — по привычке к осторожности осведомился я.
Незнакомец рассмеялся, ближайшие соседи тоже.
- Мицкевич, Викентий Семёнович. - Незнакомец рассмеялся, ближайшие соседи тоже.
Сконфуженный, и я назвал себя. В самом деле, какая могла быть осторожность после того, как наши фамилии давно установлены, все «преступления» раскрыты и за них мы уже получили каторгу по соответствующему параграфу соответствующей статьи уголовного кодекса законов Российской империи и уже бренчим кандалами.
Не успело состояться наше знакомство, как дверь карцера снова отворилась, и втолкнули ещё несколько человек. Она открывалась и закрывалась ещё много раз, и тот же остряк встречал шутками новых товарищей. Это немного смягчало тягостную обстановку. Напихали нас сюда ровно сельдей в бочку - ни лечь, ни сесть.
Карцер - небольшое помещение глубокого подвала, с низким каменным потолком, зимой и летом без всякого отопления. Несмотря на весну, здесь было холодно и сыро. С ослизлых стен капельками стекала вода на липкий от грязи цементный пол. Крохотное оконце под самым потолком не пропускало света сквозь частые переплеты толстой железной решётки. Отсутствовало подобие какого-либо сиденья. Сидеть можно было только на полу и то, скрючившись на корточках, а когда карцер заполнился до отказа, невозможно стало и это. Жили здесь обычно неделями. От голода и усталости валились на грязный и сырой цементный пол в полубессознательном состоянии. Но сейчас, и неимоверной тесноте, потерявшие сознание вынуждены были висеть на плечах товарищей.
Вентиляции никакой. Чтобы не задохнуться, все стеснились ещё больше, поприжались к стенам и освободили немного места около двери. Это дало возможность одновременно троим опускаться на колени и, склонив голову к поддверной щели, дышать. Однако не проветривался не только карцер, но и коридор, откуда через поддверную щель поступал этот «свежий воздух». Так по очереди мы и подкреплялись этим «кислородом».
По естественным надобностям не выпускали, а парашу не выносили до тех пор, пока она не переполнялась. Правда, предусмотрительное начальство не перекармливало нас. В день давали двести граммов полусырого хлеба, который немилосердно хрустел на зубах - так много было в нём песку, и кружку сырой воды. Горячая пища - один половник непонятной жидкости полагалась на пятый день, если заключённый ничем не проштрафился, сидя здесь. Однажды помощник начальника тюрьмы Лапшин вздумал произвести нам перекличку. Едва надзиратель открыл замок, дверь карцера с силой распахнулась, и в нос Лапшину ударила такая струя спёртого воздуха, что он отшатнулся с криком:
- Закрыть немедленно!
С того вечера перекличек не делали, и мы очень жалели об этом - во время проверки дверь карцера была открыта и наш склеп «проветривался». А теперь мы лишены и этой возможности.

Человек с веселым нравом

Чаше всего я разговаривал в карцере с ближайшим соседом, к которому был притиснут грудь с грудью, - Викентием Семёновичем Мицкевичем. Разглядеть его мне не удавалось, но разговаривать с ним было очень интересно, к тому же манил его тихий и ласковый голос, подкупала простота в обращении. Этот литовец был очень начитанным и знающим человеком. Много раз сидел он в тюрьмах, совершал побеги. За последний, вооружённый побег получил шесть лет каторги, был переведён в наш централ и уже более года содержался в одиночке. Всех подробностей тогда он мне не рассказывал. Да и как было говорить, когда стоим вплотную, дышим друг на друга, висим друг на друге и не видим, кто за спиной, кто прижат с левого, а кто с правого бока. О себе я рассказал, что два с половиной года сидел под следствием во Владимирской губернской тюрьме и за «неповиновение начальству» большую часть срока находился в тюремной башне. На каторгу осуждён недавно, за что попал в карцер - не знаю, ведь ещё не успел совершить ни одной провинности.
Сюда сажают не за провинности, - «утешил» меня Викентий Семёнович, усмехаясь. - Просто нашей администрации нужно, чтобы карцеры не пустовали, иначе не получат наградные.
- А вас сюда за что?
- За весёлый нрав.
- За весёлый нрав? - удивился я.
- Вот именно. Я ведь опасный преступник для Российской империи. Начальство ко мне «благоволит» особо. Ежедневно старшие надзиратели внушают младшим: «Смотри. Это такая птица, чуть отвернулся - и нет его. Если сбежит - сам сядешь на его место»...
Викентий Семенович тяжело задышал и прерывисто закашлялся. Каталось, кашель раздирает ему грудь. Я пожалел о начатом разговоре.
- Нет, нет! Не пугайтесь моего кашля... Ну, посудите сами: разве не льстит мне такая репутация? Каждый день одно и то же: «К окну подходить не давай, а то приложит к решетке ниточку, решётка пополам, а этот мерзавец и был таков...» Чего только не придумывал старший надзиратель, а младшие, народ тёмный, всему верят. На мою дверь смотрят, как на ворота ада...

Тюремный быт

… Распорядок в тюрьме был таков: в шесть утра подъём и уборка камеры. Дежурные должны были выносить параши. Протирать мокрой тряпкой полы в камерах, а также коридоры и лестницы. На что давался час. В семь завтрак.
Открывалась форточка двери камеры, и в неё дежурный из ротских просовывал жестяной чайник с кипятком и полтора фунта чёрного хлеба на каждого. Хлеб был с песком и мышиным помётом. Такой хлеб не всякая бы мышь съела. На завтрак давалось полчаса. В семь тридцать всех работавших в мастерских уже выстраивали в коридоре, обыскивали и гнали на работу. Некоторые оставались и работали в камерах.
Обедали от часу до двух. На обед в камеру приносили на всех котелок бурды, именуемой супом. Только по запаху гнилой капусты, по тёмным обрывкам, плавающим в этой жидкости, или по картофельной шелухе можно было определить, щи это или похлёбка. Ели из общего котелка, у каждого была только своя деревянная ложка. Позднее ввели жестяные миски и железные ложки. На второе обычно подавали немазаную кашу в эмалированной или жестяной миске, чаше всего из плохо разделанной овсяной или перловой крупы, реже варили пшённую или гречневую; совсем редко на второе давали картофель, почти всегда гнилой или мороженый, но на это мы не обращали внимание, лишь бы побольше. В каше, как и в хлебе, крупы было меньше, чем мышиного помёта, точно его специально собирали по всему Владимиру.
- Сегодня мясной день, а вы что принесли? - спрашивает дежурный по камере Егор Башлыков.
- Он и есть мясной, только вы не заметили мясо. Да и как его заметишь, коли на шестьсот человечьих голов положили две скотских,- сердито поясняет ротский.
- Это верно. От двух скотских голов на шестьсот персон мясом не запахнет, - соглашается Егор. - Но почему суп такой жидкий?
- Свиньям и то дают лучше... - замечает Дубинский.
- Так то же свиньи! А вы арестанты, чего же вы хотите? - искренне удивляется ротский.
- Говорят, свиней нашего начальника кормят на славу.
- Такой обед и копейки не стоит, а тюремное ведомство отпускает на каждого из нас по восемь копеек на день.
- Поговорите у меня! В карцер захотели? - кричит дежурный надзиратель и, обращаясь к ротскому, добавляет: - А ты подал обед - и марш к другой камере, а то заработаешь.
Тот молча подхватывает посуду, а надзиратель сердито захлопывает форточку двери нашей камеры. Мы садимся за стол, достаем ложки и пайки чёрного хлеба, полученные ещё утром.
- Ого! Мясом всё же подкармливают. - Бойцов вылавливает и выплескивает в парашу трех жирных червей.
- Лучше с голоду умру, чем буду глотать эту мерзость! - с отвращением стонет Дубинский. Он был брезглив на редкость, и первое время почти за каждым обедом его рвало.
- Большие и трудные дела ждут нас на воле, и умирать здесь с голоду просто глупо! - сердито обрывал его Викентий Семенович. - Ешьте быстрее и не думайте о том, что едите.
Ради «справедливости» нужно скатать, что в то время, в годы самого разгула реакции, не только в каторжных централах, но почти во всех следственных и пересыльных тюрьмах России узников кормили не лучше.
Помню, как мы, ореховцы, сидели под следствием в четырнадцатой камере Владимирской губернской тюрьмы. Нас было десять человек, и мы решили издавать рукописный журнал «Искры тьмы». Журнал был в несколько тетрадных листочков. Мы писали в основном о нашем житье-бытье, о тюремщиках и тюремных порядках. Мне запомнилось одно стихотворение, написанное Степаном Румянцевым. Привожу его на память:
В тюрьме прекрасной нашей
Горьким маслом мажут кашу.
Щи с картошкою гнилою,
Без снетков, зато с водою.
А горох, чернее сажи,
Лишь желудки мажет наши.
А квасок, так тот на диво
В животах бурчит игриво.
Хлеб совсем непропечёный
И песочком прослоённый.
Если суп мясной дают,
Червяки наверх плывут.
В мисках с кашею мокрицы
По краям сидят, как птицы.
Мы щелчками их сбиваем.
Ну, а кашу всё ж съедаем.
Много раз пpoтecтoвали,
Голодовку объявляли,
Но воров ведь не проймёшь,
Так вот и живёшь.
А Мокеев поместил загадку. Вопрос: «Где шестьсот человек съедают одну скотскую голову?» Ответ: «Во Владимирской тюрьме».
Это нехитрое творчество очень верно отражало условия тюремной жизни тех времен.
За обедом стараемся не говорить и не думать на кулинарные темы - еда уничтожается с меньшим отвращением, но в основном тому содействовало чувство голода, никогда не покидавшее нас.
В два часа нас снова выстраивали в коридоре, обыскивали и гнали на работу. После обеда работали до восьми вечера. В восемь снова обыск - и в камеры. В девять ужин. На ужин давали только кипяток. Сахар, чай, как и табак, арестантам совсем не полагались. Один час отпускался на то, чтобы кое-что поделать на себя: поштопать, зачинить, да и почитать хотелось, позаниматься. В одиннадцать гасили огонь, и все должны были быть в постели.
Посылки и деньги с воли спасали от голода даже тех, кто работал в мастерских. От заработанных денег нам платили десять процентов, а на руки выдавали половину, другая шла в накопление, в так называемый «железный капитал»...

Момулянц

... На воле Георгий Иванович - Геворк Момулянц - был студентом и неоднократно изгонялся из университетов за активную революционную деятельность. Перейдя на нелегальное положение и став профессионалом- революционером, он вёл большую работу на юге России, особенно среди солдат и матросов. В пятом году его избрали в Совет рабочих депутатов Новороссийска, и стал он одним из видных руководителей Совета.
После подавления Московского вооружённого восстания была разгромлена и Новороссийская республика. Геворка с товарищами арестовали, военный суд приговорил несколько человек к смертной казни, но под давлением прогрессивной общественности дело Новороссийской республики было пересмотрено, и виселицу всем заменили разными сроками каторги. Момулянц получил двенадцать лет. Затем его пригнали во Владимирский каторжный централ, где он и погиб.
Заболев туберкулезом, он всячески остерегался, принимал все меры предосторожности, чтобы не заразить товарищей. Но вот один из его сокамерников заболел. Георгий Иванович решил, что тот заразился от него, и стал проситься в одиночку. Но разве тюремщики выполнят когда-нибудь просьбу политического заключённого?! «Чем больше вас сдохнет, тем лучше», - так рассуждали двуногие звери. Переживая за больного и боясь заразить других. Момулянц решал устранить «очаг» заражения и покончил с собой. А он был очень жизнерадостным и жизнелюбивым человеком и с завидной стойкостью переносил свои недуги. Но... страдания товарищей сломили его.
О смерти «тюремного соловья» сразу узнала вся каторга. Не сговариваясь, во всех камерах запели «Вы жертвою пали», надзиратели забегали, засвистели, ругались, угрожали, но мы пели. Пела вся тюрьма. Многие оказались в карцере, мы пригрозили голодовкой, нас поддержали многие уголовники, любившие пение Момулянца. Тогда из карцера всех выпустили.
Георгий Иванович писал стихи, слагал песни. Многие из них он отсылал на волю в нашем «почтовом ящике».
Он писал то грустные и нежные стихи, изливая в них страстную любовь к северной девушке - Ане Прозоровой, которую полюбил как «тюремную невесту», то в лирических строках воспевал природу родного Кавказа. Порою его поэзия дышала ненавистью к угнетателям и поработителям и призывала к борьбе. Иногда Геворк едко высмеивал пороки «высшего общества» или бичевал своей сатирой наших тюремщиков. Особенно доставалось Козицкому. Его портрет Момулянц нарисовал в одной из поэм так метко, что, попадись она тогда в руки нашего «ученого воспитателя», не миновать бы смертной расправы на месте. Эта поэма ходила среди политических из рук в руки. Особенно любил Геворк петь. Несильный его баритон брал за душу. Пение в тюрьме строго воспрещалось. Если попадался «сердобольный» коридорный надзиратель, то пытался уговаривать:
- Помолчи, парень. Ведь знаешь - петь нельзя.
- Па-ачему нельзя, пачему не даёшь петь?
- Порядок нарушаешь.
- Песня порядку не мешает, а людей радует. С песней жить легче.
- Кому нужна твоя арестантская жизнь?
- Тебе не нужна - знаю. Народу нужна.
- Не видать тебе никакого народа, здесь сгниешь.
- Не для тебя пою - товарищам. Им моя песня нужна.
- Да ведь услышит старший, и опять в карцер угодишь.
- Пу-скай меня в карцер, а песню в карцер не спрячешь.
- Тьфу ты! Душа твоя нехрещёная, ну что мне с тобой делать? - надзиратель плевал с досады и отходил.
Но если попадался настоящий тюремный «пёс», дело кончалось плохо.
- Чего горланишь! Замолчи, немытая армянская рожа!
- За-ачем ругаешься, за-ачем обижаешь человека?
- Ты-ы человек? Обезьяна чумазая, вот кто ты! Поговори еще у меня!
Но Геворк продолжает петь. Надзиратель распаляется, сыплет на голову певца проклятия, отборнейший мат и, в конце концов, даёт свисток. Прибегает старший.
- Опять дохлый черт горло дерет? Прекратить! - орёт он на певца, но тот продолжает петь. Старший, взбеленившись, открывает камеру. - Кому говорю!.. Двину под микитки, тут и ноги протянешь!
Но «двинуть» в камере он боится, видя, каким угрюмым взглядом встречают его каторжане, а среди них были и уголовники.
- Дурак, сам себе смерть ищешь! Сгною в карцере!
- Песня не сгниёт, не погибнет, для нее нет ни стен, ни решеток. Песня летит далеко-далеко. Меня не будет, тебя не будет, глупая твоя голова, а песня будет!..
- В карцер! - дико вопит старший и выскакивает из карцера, а вслед несётся песня Геворка. Двое дежурных надзирателей набрасываются на тщедушного больного Георгия Ивановича и волокут в карцер, а песня все равно звучит, и её слушают все.
Очень любил слушать Геворка и Михаил Васильевич Фрунзе и окрестил Момулянца «тюремным соловьем». Так и осталось это ласковое прозвище за Георгием Ивановичем.
Воспоминание о любимом товарище навевает грусть, и мы умолкаем...

Тюремная больница

... Все мы боялись тюремной больницы и тюремных врачей.
Каторжные централы с их больницами тогда превратились в фабрики смерти. Реакция свирепствовала и считала необходимым условием для сохранения царского престола поголовное истребление всех носителей «крамолы». Редкие счастливцы дотягивали до воли, то есть до вечной ссылки в северные и сибирские края.
Владимирский централ не составлял исключения. На тюремном кладбище ежедневно вырастали свежие безымянные могильные холмики. Из шестисот - шестисот пятидесяти заключённых в централе от туберкулёза умирало ежегодно до двухсот человек, от дистрофии - свыше ста, а ведь много заключённых погибало от других болезней, и особенно от эпидемических, косивших людей беспрепятственно. А сколько было повешенных?.. Они не входили в число каторжан централа. Счёт им не вели и хоронили их по ночам, в никому не известных могилах.
Иной год эти цифры намного увеличивались. На место умерших немедленно присылались новые жертвы, камеры всегда были переполнены. В тюремной больнице не хватало мест. Из-за перегруженности палат санитары часто без врачебного осмотра выносили умерших в покойницкую. Нередко туда попадали ещё живые люди. За это никто не нёс никакой ответственности. Иной раз врачи сами приказывали: «Безнадёжен. В мертвецкую, там дойдёт».
Сидя в большой камере с моряками, я был свидетелем эпизода, случившегося с одним из сокамерников, Федей. Попавшись на каком-то эксе, он получил вечную каторгу. Весёлого, жизнерадостного и добродушного парня все в камере любили и звали Федей Экс. Этот крепыш неожиданно заболел. Болезнь бистро скрутила его, товарищи вызвали врача, тот явился с запозданием, когда Федя был уже без сознания, и его немедленно поместили в больницу. Пометавшись там несколько дней, бальной затих.
- В мертвецкую.
- Ваше благородие, да он вроде как...
- Выполнять без разговоров, пока самого не отправил туда!
Санитар молча выполнил приказание врача. Ему, осужденному в тюремные штрафные роты, с начальством спорить не полагалось.
Была поздняя осень. Нестерпимый холод в мертвецкой усиливался пронизывающей сыростью, и под утро «покойник» очнулся. Он долго не мог понять, где находится и что с ним. Тело окоченело, ни ногой, ни рукой не шевельнуть. Наконец со страшным усилием отвёл от себя руки, ощупал бока, голову, грудь, ноги и сообразил, что лежит голый. Почему? Собрав силы, перевалился на бок, стал оглядываться, но в предрассветном сумраке едва различил контуры каких-то странных предметов. Рядом вместо соседа на нарах стояло что-то высокое, вроде стола, а на нём человек, и, похоже, тоже голый. Чудно!.. Вдруг за спиной послышались писк и возня. «Покойник» повернулся на другой бок, а с той стороны тоже стол с голым человеком на нём, и крысы возятся около его носа, пищат и дерутся меж собою. Понял Фёдор, где он и зачем...
Дикий вопль потряс мертвецкую, откуда только взялась сила! Разбежались крысы, прибежали люди. Голый «покойник» остервенело бил кулаками в дверь мертвецкой и, не закрывая рта, выл. Глаза вышли из орбит, остекленели. Даже на больничной койке Фёдор не мог прийти в себя дня два. Потом усиленно запросился обратно в камеру к товарищам.
- Там хоть до конца дадут умереть и живого в могилу не отправят.

Растреклятая Владимирка

— Эх ты, растреклятая Владимирка! Сотни тысяч нашего брага прошли по тебе, - с тяжёлым вздохом промолвил Иван и утих.
И действительно, страшен был тогда Владимирский тракт с его пересыльными тюрьмами, по которому гнали людей в Сибирь. Дорогу эту русский народ прозвал дорогой, пробитой цепями, дорогой горя и слёз, окроплённой кровью лучших сынов народов, населявших Российскую империю.
Начиналась она от Рогожской заставы Москвы, от сё серых, орлёных столбов, и тянулась на двенадцать тысяч двести вёрст, опоясывая всю Сибирь.
По её разъезженному и разбитому полотну, по гиблым местам на болотах и у речных переправ ежегодно пешим порядком проходили на каторгу и в ссылку до двенадцати тысяч человек. До пуска железной дороги от Москвы до Нижнего Новгорода по ней прогнали свыше двух миллионов людей. А в добровольную ссылку за своими родственниками прошло свыше миллиона человек.
По Владимирке гнали беглых крестьян и крепостных работных людей: повстанцев из войск Кондрата Булавина и Емельяна Пугачева. Шли в ссылку польские патриоты из отряда Тадеуша Костюшко. Трижды шагaл по ней с позорным клеймом на челе легендарный богатырь, вожак украинской бедноты Устин Кармалюк. Он совершил десять побегов из солдат, из тюрем, с каторги и из сибирской ссылки, девять раз его ловили, шесть раз пороли. Получив всего тысячу ударов, он отшагал двенадцать тысяч верст по морозной тайге без куска хлеба и копейки денег.
Этой мрачной дорогой умчали в Илимский острог Радищева за его книгу «Путешествие из Петербурга в Москву».
Движение на каторгу и в ссылку при Николас I усилилось. В течение трёх лет (1826-1828) по Владимирке беспрерывно мчались казённые тройки, увозя в сибирскую ссылку и на каторгу декабристов, закованных по ногам и рукам. Вслед им крестьяне со страхом говорили: «Волю в цепях повезли».
А солдат революционных полков - черниговцев, измайловцев и московцев, уцелевших и выживших после прохождения по два-три раза сквозь строй, гнали пешим порядком в Сибирь.
Не избежали Владимирки и студенты Московского университета, участники кружка петрашевцев, а с ними знаменитый русский писатель Достоевский. Знаком был с этой проклятой дорогой и великий русский сатирик Салтыков-Щедрин.
В Перовском трактире на Владимирке, в семи верстах от заставы, при отъезде в ссылку, Герцен назначил ранним утром 10 апреля 1835 года свидание своему другу. Долго дожидался он, но тот не приехал. Расстроенный, вышел Герцен на улицу, вскочил в кибитку и крикнул ямщику:
- Гони! - и понесла тройка провозвестника русской революции по длинной Владимирке в вятскую ссылку.
Не объехал и не обошёл эту скорбную дорогу и «Прометей русской революции» - Чернышевский.
Со временем Владимирская дорога обрастала промышленными городами и местечками. Теперь по ней шли участники рабочих восстаний и забастовок. Но зловещий звон цепей вызывал уже не страх, а ненависть против мучителей, и копил жажду мести. Это прекрасно понимали в правительственных кругах и торопились с постройкой железной дороги. Как только она была пущена, в 1862 году по ней стали перевозить арестантов в специальных вагонах. Казне дешевле, и бежать из вагона труднее. От Нижнего арестантов везли по Волге до Самары, а там снова по железной дороге.
С тех пор Владимирка потеряла значение ссыльного тракта. У южного склона горы Соколиной в Москве ещё до наших дней сохранился кусок полотна этой дороги длиной немного более километра.
Сохранился, как тяжёлая память далёких проклятых лет!

Звон свободы

Наконец кончились наши сроки, не сегодня-завтра на волю! Мысль эта подбадривает. А в канцелярию тюрьмы всё не вызывают и не вызывают. А вдруг о нас забыли, или наши дела затерялись в канцелярии?.. Хмурое утро, хмуро и на душе. Надзиратели открывают двери каменных нор, выпуская в коридор. Построились парами, и вдруг, не веря собственным ушам, я слышу:
- Козлов! Выйти из строя, остаться в камере!
«Какое сегодня чудесное утро!..» радостно подумалось мне.
Вскоре нас с Иваном повели в канцелярию, оттуда в склад и выдали нашу одежду. Пахла она сыростью и плесенью, но ведь это одежда вольности! Из склада повели в кухню. Когда послышалась команда: «В кандальную!» - ёкнуло сердце, но в кузню вошли бодро. Ведь это в последний раз, перед волей. Кузнец из ротских, бородач мрачного вида, сердито замечает:
- Чему радуетесь?.. Вот припаяю вам свободу к рукам и ногам.
- Давай, давай скорей цепи свободы,- отвечаем хмурому кузнецу, не дожидаясь его приказания, я поставил ногу на обрубок дерева, и он молча забил заклепки, тороплюсь с другой ногой, потом протягиваю руки и держу в вытянутом положении, пока бородач роется в кандалах, выбирая и примеривая их мне.
Так же ведет себя и Иван. Лицо кузнеца вдруг проясняется.
- Ишь обрадовались, аль и впрямь свободу почуяли?
- А как же! Слышишь, как она звенит? - встряхиваю я цепями.
- Кому как.
- Много ли тебе здесь осталось? - спрашивает его Иван.
- Только начал.
- Ничего, паря, и здесь люди живут, - невольно вспомнил я слова кузнеца, подбиравшего мне кандалы в первый день моей каторги. Где-то теперь тот добродушный дядя? Дождался ли воли?..

Из кузни нас перевели в сборную камеру

... На следующий день, после поверки, повели в канцелярию с вещами. На весь путь, до самого места назначения, выдали прогонных денет по девяносто девять копеек на человека. Из Красного Креста прислали по пятёрке. Под конвоем из двух солдат погнали во Владимирскую пересыльную тюрьму.
Заскрипели железные ворота централа. Бешено заколотилось сердце...
За воротами большой луг, его яркая зелень ослепляет. Таращим глаза на деревья. С тюремного двора мы видели лишь верхушки их. А вот и улицы города – ух, как интересно и ново! Запах отцветающей сирени и каких-то цветов в палисадах небольших домиков дурманит. Мы уже давно забыли их аромат.
В последний раз оглядываемся на мрачные корпуса Владимирского централа. «Мёртвый дом»! Сколько здоровья и душевных сил отнял ты у нас! Прах скольких лучших людей покоится под твоими высокими стенами с колючей проволокой и сторожевыми вышками!.. А сколько ещё жизней сожрет твоя ненасытная утроба! И сколько людей искалечишь ты физически и нравственно...
Будь ты проклят, будьте прокляты и все те, кто выдумал тебя!.. Мы ещё придем срывать твои стены, мы камня на камне не оставим от тебя!!! Клянёмся сровнять тебя с землей и насадить здесь цветущие сады!..
«Владимирский централ»
Во Владимирской каторжной тюрьме 1907-11 гг. (Скобенников А.И.)
Владимирский тюремный замок

Copyright © 2017 Любовь безусловная


Категория: Владимир | Добавил: Jupiter (21.09.2017)
Просмотров: 29 | Теги: Владимир, Тюрьма | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Поиск

Владимирский Край

РОЗА МИРА

Меню

Вход на сайт

Счетчики
ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика