Главная
Регистрация
Вход
Воскресенье
11.12.2016
05:17
Приветствую Вас Гость | RSS


ЛЮБОВЬ БЕЗУСЛОВНАЯ

ПРАВОСЛАВИЕ

Славянский ВЕДИЗМ

Оцените мой сайт
Оцените мой сайт
Всего ответов: 195

Категории раздела
Святые [129]
Русь [12]
Метаистория [7]
Владимир [400]
Суздаль [151]
Русколания [8]
Киев [15]
Пирамиды [3]
Ведизм [33]
Муром [102]
Музеи Владимирской области [51]
Монастыри [4]
Судогда [4]
Собинка [28]
Юрьев [60]
Судогда [14]
Москва [41]
Покров [26]
Гусь [31]
Вязники [86]
Камешково [24]
Ковров [30]
Гороховец [14]
Александров [44]
Переславль [39]
Кольчугино [13]
История [13]
Киржач [11]
Шуя [18]
Религия [1]
Иваново [12]
Селиваново [3]
Гаврилов Пасад [1]
Меленки [6]

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

 Каталог статей 
Главная » Статьи » История » Владимир

Воспоминания студента 1850-1864 гг. И.И. Архангельский

Воспоминания студента 1850-1864 гг.
И.И. Архангельский

31 января 1900 года Владимирская Семинария праздновала 150-ти-летний юбилей своего существования.
Это событие дало мне повод вспомнить о прошлой школьной жизни, о той обстановке, в которой мы, школьники, находились полвека тому назад, и вообще о материальном, умственном и нравственном положении семинариста нашего времени.

Родился я в 1842 году в селе Черкутине, в 40 верстах от Владимира (Отец служил диаконом в селе Черкутине с 20-х годов.).

Остановлю внимание читателя на рассказе об этом, далеко не заурядном селе. Во 1-х, это родина великого государственного деятеля начала XИX столетия, графа Сперанского, получившего первоначальное образование в нашей Владимирской семинарии. При мне был жив зять Сперанского, старик протоиерей, который любил меня и награждал пятаками ассигн., за громкое и отчетливое чтение псалмов в церкви и пение. Я живо припоминаю каменный двух-этажный дом, с небогатой старинной мебелью, в котором родился и жил во время школьного возраста великий Сперанский. Я видел портрет графа и письма его на имя зятя и сестер. Барон Корф пользовался этими письмами при составлении биографии Сперанского, — это говорил мне покойный о. Павел Киржачский, близкий родственник графа. Во-2-х, село Черкутино — старинное имение князей Салтыковых. Они не жили в этом имении, а лишь изредка приезжали сюда повидать своих крестьян, не знавших крепостной кабалы (Всей помещичьей землей крестьяне пользовались за оброчную плату, надо полагать, не высокую, судя по довольству населения.), свободно проживавших на отхожих промыслах, преимущественно в Москве белокаменной, и сделавших свое село центром торговли окружающих Черкутино на десятки верст сел и деревень.

Салтыковский крестьянин, прекрасно одетый в столичное сукно, плис и кумач, красивый собой, белокурый, статный, был предметом зависти низкорослых, забитых барщиной и разными подневольными работами соседних помещичьих крестьян. Черкутинские крестьяне возвращались домой с хороших столичных заработков с дорогими подарками для всей семьи. Девушки на гулянья в праздники, летом, выходили в шелковых платьях и золотом шитых сарафанах, а зимой — в богатых шубках. Бывало, долго любуешься нарядной красивой крестьянской молодежью в хороводах. Непринужденность, ловкость движений, щеголеватое платье, чистый теноровый голос отличали Салтыковского крестьянина. Даже стариков не увидишь в Черкутине в самодельных лаптях и кафтане.

Свободу и гуманность — редкое в то время явление — Черкутинские крестьяне высоко ценили и любили своего князя — помещика до восторга, устраивая ему в приезды торжественные встречи. В день приезда князя весь народ — и стар и млад (тысяч пять), в праздничной одежде, собирался из деревень в село и выходил на встречу дорогому желанному гостю с xлебом-солью, становясь на колени при выходе светлейшего князя из кареты. Эта умилительная картина встречи помещика крестьянами происходила за селом; духовенство же в облачении приветствовало благополучное прибытие князя около церкви, в которой он слушал краткое молебствие.

Дом князя—помещика стоял в селе особняком, окруженный искусственными прудами, оранжереями, громадным фруктовым садом и дальше березовыми рощами. Помню, что оранжереи после эмансипации (1861 г.) стали приходить в упадок. В 1865 году я уехал на службу и что сталось с великолепной в свое время помещичьей усадьбой — не могу сказать.

С приездом князя в Черкутино устраивалось народное гулянье. Заранее варились бочки прекрасного пива, выкачивалось несколько бочек зелена — вина, закупались ящики бакалеи конфет и пряников, — и все это добро предлагалось народу, который на этом пиру, в присутствии князя, против его дома пел и шумел, весело справляя приезд своего отца—помещика. Поживши с неделю в Черкутине, князь переезжал в другое поместье — село Снегирево, верстах в 7-ми от Черкутина. И там устраивался народный праздник. Вообще приезд князя в вотчину оставлял в населении самое лучшее воспоминание.

Шести лет посадили меня за славянскую азбуку. Бывало зимой, вечером, при лучине (свечей не полагалось), сидишь на скамеечке около матушки и с плачем твердишь: буки-аз-ба-ба, веди-аз-ва-ва; или: Аз — Ангел — ангельский, буки — Бог, божество, Богородица. Все это проделывалось на память — механически. Отец часто называл меня тупицей за то, что я не так быстро усваивал славянскую азбуку, как старшие братья. Но я замечу от себя, что большого труда и терпения стоила эта грамота. В мое время я знал крестьянских детей, которые 5 — 6 лет убивали на то, чтобы, с грехом пополам, прочитать первый псалом: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых», — но второй псалом тот же мальчик не мог прочитать самостоятельно. Слова второго псалма представляли для него что-то новое, требующее продолжительной выучки. Тот из крестьянских детей, который проходил первую кафизму из псалтири, считался мастером своего дела, настоящим грамотеем, хотя бы он потратил на это минимум пять лет. Начальной школы в селе не было. Грамоте учили старые девы, посвятившие себя богоугодной жизни, чисто монашеской. За выучку они получали всякие жизненные припасы: муку, крупу, масло, яйца, сметану и проч., и жили своим ремеслом. Этим набожным женщинам крестьяне охотно отдавали детей учить грамоте.

Я, слава Богу, в год одолел премудрость чтения по-славянски, а на другой стал читать, хотя и не бойко, по-русски. Русская грамота давалась легче, — славянская помогала.

К 8 годам я читал по-русски, знал несколько событий из священной истории ветхого завета и писал с прописи по линейкам. За чистописанием следили очень строго, особенно в начале учения, с целью выработать красивый, правильный почерк. За всякую небрежность в выписывании букв полагалось наказание: розгами, линейками, драньем за уши, рваньем за волосы и подзатыльниками. Без этих традиционных атрибутов обучение грамоте и письму считалось немыслимым — невозможным. Поучить, да не побить — значило не выполнить учительской задачи.

Два года обучения грамоте и подготовления к поступлению в семинарию — прошли незаметно. Пошалить, побегать, порезвиться выпускали не надолго: зимой покататься на санках, а весной — поиграть в бабки. Впрочем за игру в бабки преследовали, так как после долгой игры получался дрожащий почерк и страдало чистописание. Писать учился я гусиными перьями.

Расскажу об удовольствиях в селе дошкольной жизни.

Приятной весной, когда зацветала черемуха, я часто ходил с отцом на господские пруды удочкой ловить карасей, которые в это время выходили из глубоких мест к берегу метать икру в траве. Попадались очень крупные караси — фунта по два. Хорошо помню, что они не имели лещеобразной, широкой формы, а скорее походили на язя с белой серебристой чешуей; отличались отменным вкусом зажаренные в сметане. После, когда приезжал домой на каникулы в июле месяце, я ежедневно целыми часами просиживал на пруду под кустами ивы, или старой раскидистой березой, чтобы поймать пяток — десяток карасиков. При удачном улове приносил домой бурак живых карасей на уху и жаркое. Это детское удовольствие надолго осталось у меня в памяти и воспитало охоту к рыбной ловле. Лета ушли; прошло полвека, но и теперь весной и летом в хорошую погоду является непременное желание выехать на рыбалку, поудить окуня, ерша, карася и т. п. Съездишь в компании на эту охоту, отведешь, как говорят, душу, отдашь дань детской привычке — и успокоишься.
Другой охотой детства был сбор грибов. Лес грибной от села находился верстах в 7—10. Выходили туда большой компанией с братьями, сестрами и товарищами, часа за два до свету, чтобы попасть в лес до народа. Сначала, в июле месяце, появлялся слой березовых грибов в мелких сухих березниках; затем в августе, около Спаса Преображения, — слой белых грибов и в конце этого месяца, с наступлением холодных ночей, показывались рыжики. Каждый сорт грибов знал свое время. Ходили в лес пешком и босиком (обувь детям давали носить только по праздники) корзинками или кузовами такой величины, чтобы донести ношу с грибами из лесу за 10-ть верст. Устанешь, бывало, до смерти, еле притащишься домой с грибами, а на другой день отдохнешь — и опять хочется бежать в лес. Уж очень интересно собирать белые грибы и рыжики. Семья у нас была очень большая — до 10 человек. На зиму заготовлялось всякого припаса чрезвычайно много, в том числе и грибов, если им был урожай. В посты скоромного не ели, поэтому грибные блюда играли важную роль.
На грибной охоте много испытывалось и удовольствия и горя. Во время дождей целый день ходишь по лесу мокрый: ниточки сухой не останется. Хорошо, если погода теплая, а в холодную — до лихорадки прозябнешь. Чтобы обсушиться и согреться раскладывали костер, но в дождливую, ненастную погоду и огня было трудно достать: все мокро и сыро. Серных спичек в то блаженное время не полагалось. Огонь добывали огнивой (стальная пластинка), ударяя ею о кремень с трутом. Если труть отсырел, то оставались в лесу без огня. Затем, если поленишься нести свою долю провизии в лес, старшие братья возьмут себе из провизии: хлеба, луку, яиц, яблок — львиную долю и гуляй по лесу впроголодь, возвращаясь домой со слезами от устатка и голода.
Ненастная погода не мешала, однако, веселому настроению молодежи. Песни, шумный говор, хохот одушевляли грибников. На обратном пути с ношей, хотя настроение веселое менялось, но достаточно было двух — трех стаканов горячего чая с густыми деревенскими сливками и сдобными всегда лепешками, — как вся усталость проходила, особенно после хорошей порции жареных белых грибов в сметане. Так как слой белых грибов в иной год держался не долго, то время это надо было ловить, т. е. ходить в лес каждый день: грибы нарастали быстро» Мы собирали гриб молодой, крепкий; ходили по лесу не торопясь; много грибов белых отрывали в мягких наслоениях лесной почвы, под листвой в дубовом и березовом лесу, или под иглами — в еловом. Искать грибы молодежь учили старшие — опытные грибники.
1-го сентября 1850 года, 8-ми лет, повезли меня в духовное училище. Не имея понятия о школьной жизни, но чувствуя и слыша от старших братьев, что эта жизнь далеко хуже и суровее домашней, я, приблизительно за неделю до отъезда, стал скучать, потеряв детское веселое настроение. В это время матушка и сестры готовили для меня белье и постельные принадлежности: три — четыре холщовых пестрых пары белья, перовую подушку с ситцевой наволочкой, одеяло и войлок, К отъезду мне сшили пестрый халатик и купили новые сапоги и картуз. Со сборами было немало возни, так как на месяц и больше везли из села в город свою провизию: масло, муку, картофель, морковь; нагружался большой мешок сдобными лепешками; укладывались корзины с яблоками и яйцами. Сестры готовили мешочки свежих орехов, о вкусе и достоинстве которых я не могу забыть до сих пор.
31 августа отслужили установленный пред началом учения молебен. Все было готово к отъезду.
1-го сентября, рано утром, отец разбудил меня и старшего брата М.И. На столе уже кипел самовар. Матушка с сестрами суетились около печки и стола, чтобы вкусно и сытно в последний раз накормить отъезжающих. Отец сам ехал в губернию, чтобы сдать меня в школу. Тут я почувствовал — как тяжело надолго расставаться с родным гнездом, в котором жилось, хоть не богато, но уютно и относительно свободно. Тихий плач продолжался около часу во время завтрака и пока укладывали провизию на воз. На улице моросил мелкий ненастный дождь.
Когда, по русскому обычаю помолились, стали прощаться, то все заплакали: и отец, и мать, и сестры. Эти прощальные слезы много говорили: я понял их впоследствии. Тогда я плакал потому, что жаль было расставаться с семьей и сельской жизнью. Бывало, не успеешь утром глаз протереть, а на столе ждет просовая на молоке каша, или кисель гороховый, овсяный, крупяной. Летом на завтрак матушка готовила творожные оладьи или ватрушки сочные, на сметане, так как масла и сметаны в деревне было вдоволь. После я расскажу, как содержали нас в семинарии квартирные хозяйки, тогда будут понятны слезы отца с матерью, провожавших маленького худенького 8-ми-летняго мальчика, — каким я был, — учиться в семинарию.
Выезжая из села, с грустью посмотрел я на господские пруды, на дорожку, по которой ходили за грибами в лес. Когда от села отъехали верст 10-ть, от ненастного дождя меня и брата укрыли большой кожей, которой извозчики закрывают товар, чтобы не подмочить его. Дорога становилась грязной, тащились 40 верст до Владимира шагом. На пути, в селе Ставрове, отъехавши 15 верст, остановились кормить лошадей. На постоялом дворе напоили нас чаем и накормили щами с свежей бараниной; таких щей я и теперь поел бы с удовольствием. Старшие половину дороги шли пешком, чтобы лошадей облегчить, так как осенью, в ненастную погоду, в колеях бывает грязь по ступицу.
Я чрезвычайно интересовался Владимиром и мне хотелось скорее увидать его хоть издали, но мы въехали в город в сумерки, сделав 40 верст в 12 часов. Чтобы попасть на квартиру, надо было проехать весь город — от Ямской улицы до Сергиевской церкви и до спуска к жандармским казармам.

По Владимиру ехали вечером. Высокие каменные здания и старинные церкви, тускло освещенные фонарями, казались грандиознее. На каждом шагу испытывались впечатления новой невиданной жизни и обстановки, особенно в центре города, начиная от Золотых ворот до Архиерейского монастыря. Знаменитый Успенский собор и присутственные места чуть вырисовывались в тумане осеннего вечера. Нападал какой-то страх, и чувствовалось, что город поглотит меня — маленького беззащитного человечка.
Старшая сестра, у которой мы остановились на первое время, хорошо накормила нас, и я заснул мертвым сном после утомительной неприятной дороги в ненастную погоду.

В 8 часов на другой день, отец, принарядившись в суконную темно-синюю рясу, которую он носил с чрезвычайною бережливостью и аккуратностью чуть ли не тридцать лет, надевая ее раза три в год, — повел меня к ректору духовного училища — протоиерею Надеждину, который жил за Золотыми воротами. Мы пришли туда рано, так что надо было с полчаса обождать. Меня настроили держать себя и отвечать на вопросы смелее. Отец ректор, заставив почитать по-славянски и по-русски и задав мне два — три вопроса из священной истории, сказал отцу, что я принят. Возвращаясь от о. ректора на квартиру, в хорошем расположении духа, по главной улице Владимира, я с ребяческим любопытством осматривал выдающиеся здания: гостиного двора, дворянского собрания с пансионом, присутственных мест, золотоглавого собора, губернаторского дома, архиерейского монастыря и друг. Все было для меня ново и поражало величием. Что на Владимире лежала печать глубокой старины — я тогда не сознавал. Отец называл здания и объяснял назначение их. По пути он завел меня на семинарский двор, где помещались: семинария, духовное училище и Богородицкая семинарская церковь — одна из древнейших церквей Владимира. С валу, около церкви, отец показал мне на расположенное под горой старое деревянное казарменное здание (Состоя на службе по крестьянским учреждениям в 1870 гг., мне приходилось видеть много земских сельских школ, в заводах на Урале. Каменные, часто двух-этажные здания этих школ казались дворцами сравнительно с нашим бедным полуразвалившимся духовным училищем.), в котором помещались три класса училища: 1, 2 и 4. У четвертого класса толпилась кучка рослых учеников в длинных синих, китайчатых халатах. Занятий еще не было. По семинарскому двору робко и боязливо ходили переведенные из уездных духовных училищ в словесность (1 класс семинарии), осматривая большое каменное здание семинарии. Семинаристы словесности одеты были в сюртучках или пальто суконных и других материй, брюках и сапогах с высокими голянищами. Опойковые сапоги с калошами в словесности носили только дети состоятельных родителей — городских священников.

Дня два спустя после общего молебна в семинарской церкви, старший брат свел меня в училище. Первый класс училища представлял довольно большую комнату, заполненную столами и скамейками с обеих сторон, так что половина учеников сидела спинами к учителям. Столы плоские, не широкие, точно такие же, как в казармах у солдат на кухнях, все были изрезаны и залиты чернилами. Старые рамы, с зеленоватыми маленькими стеклами, зимой почти не давали света. Класс зимой был наполнен не воздухом, а теплым паром. В I классе не было параллельного отделения (Параллельные отделения открывались с III класса.).

В одной комнате нас помещалось до 100 человек. Зимой в классе сидели в тулупчиках и так тесно, что при каждом обороте или движении приходилось нечаянно толкать или задевать товарища — соседа. Из-за этих толчков возникало много ссор и неприятностей во время чистописания. От многолюдства и высокой температуры в классе мальчики постоянно находились в испарине, и от того часто простуживались, выбегая во время перемен шалить на улицу. В классной комнате не полагалось даже ведра с водой для питья. Жажду утоляли, как птицы, снегом, — от чего половина из нас кашляла. Воспитанию давали спартанское направление. Когда пришел в первый раз учитель (фамилию забыл), мужчина лет тридцати пяти, чисто выбритый и прилично одетый в шинельке, то мы превратились вслух и внимание. Первый урок состоял из общего чтения, т. е. всем классом, 1-го псалма «Блажен муж». Все старались читать громко и выделяться, чтобы обратить внимание учителя, шагавшего взад и вперед в небольшом пространстве от двери до парт. Я слыхал гвалт в еврейских школах, выкрикивание при чтении Корана в татарских медрессе, но такого крика и гама во время общего чтения, какой был у нас в I классе, — и представить трудно: читали с завываниями и переливами звонких детских голосов. Полагаю, учитель имел очень крепкие нервы, так как он выдерживал этот отчаянный крик больше часу. Затем переходили к чтению по-русски и чистописанию. Учили греческую и латинскую азбуку; по арифметике выписывали цифры и проходили первые действия. В день занимались два раза: до обеда с 8-ми до 12-ти часов и после обеда с 2-х до 4-х. На каждый урок из того или другого предмета полагалось два часа. Послеобеденные часы были посвящены церковному пению по обиходу. С пением проделывалось тоже, что и с чтением славянского языка, т. е. учили или повторяли урок нотной азбуки все вместе. Начинали в такт: до-ре-ми-фа, ре-ми-фа-соль, ми-фа-соль-ля, фа-соль-ля и т. д. Разница между общим чтением по-славянски и пением заключалась в том, что во время пения слышалось больше диссонансов и усиливался крик. Летом, когда были открыты окна, пение разносилось далеко за пределы класса. Нотную азбуку заучивали механически и к пению по обиходу не могли ее приложить. У меня был альтовый голос; я хорошо пел понаслышке и духовные и светские песни, не зная ноты. По пению я всегда получал плохую отметку — и ноты церковной усвоить не мог.

Учитель в развитии детей 1-го класса принимал самое слабое участие. Приказывал петь, читать, писать, исправно задавая на дом уроки к следующему дню — и только. Этой системы ученья держались все учителя духовного училища. Никаких разъяснений и толкований уроков от них не ждали. С понятием и без понятия выучивали заданное на память, непременно буквально, по учебнику. Этой выучкой оценивались успехи ученика. Учителя в классе занимались одним выслушиванием уроков и взысканиями за незнание их. В четырех классах училища, в течение шести лет, мне ни разу не приходилось слышать от учителя живой исторический рассказ, который бы запечатлелся в памяти. Голова была полна словами и фразами, как нулями. Эти нули впоследствии стоило большого труда заполнить содержанием. У кого была хорошая от природы память, — учился сносно, являясь в класс с готовыми уроками. Более серьезные занятия по древним языкам — латинскому и греческому, равно и русскому, начинались с 3 класса. В этом классе надо было проглотить четыре грамматики: славянскую, русскую, латинскую и греческую. Из латинского и греческого языков в 3 классе начинались легкие переводы. Учителем класса по латинскому языку и катихизису был А.М. Ушаков, толстый, небольшого роста мужчина; он наводил страх секуциями по известным дням недели. Товарищ мой по училищу Д-в рассказывает, что эти секуции производили на него такое удручающее впечатление, что он, наконец, объявил о намерении бежать из училища, и тем немного смягчил жестокое с ним обращение и в школе, и дома. А то совсем житья не было. Дома старшие, которым отцы отдавали нас на попечение, здорово отдуют, а в классе учителя добавят. На одного из школьников — непременно рослого и крепкого — была возложена обязанность секутора; он, в силу этой обязанности, являлся в класс с розгами, которые носили название березовой каши. Секутор пользовался уважением и ласками товарищей, так как только самые лучшие, первые ученики не подвергались наказанию. Секутор хорошо завтракал на счет незнающих уроков. Во время экзекуции он снисходительно относился к тем, кто задабривал его блинами, пышками, калачами. Впрочем, если учитель замечал явную снисходительность секутора, то приказывал его самого отодрать.

В IV классе учитель Кохомский изобрел особый вид наказания для незнающих уроков, а именно: заставлял их делать земные поклоны печке в течение двух часов урока.
Тяжелый, несносный труд учения заключался в том, что всякий урок надо было отвечать по тексту учебника, т. е. заучивать, долбить урок; отступлений не допускалось даже по историческим предметам, напр., священной истории, русской истории, географии. С плохой памятью нельзя было учиться. На этих бездарных учеников и нападал учительский персонал, применяя к ним различные наказания и нисколько не пособляя школьникам к усвоению и сознательному изучению предмета.
Два часа проходило исключительно в выслушивании урока и в наказаниях незнающих онаго. Когда извещал звонок об окончании урока, то учитель, торопливо задавши следующий урок, с достоинством покидал класс, так что, собственно говоря, мы учились вне класса, дома, вечерами.

Каждый школьник на квартире состоял под надзором и руководительством старшего семинариста — философа или богослова, которому была, предоставлена неограниченная власть над школьниками. За надзор старшие получали от родителей маленький гонорар. В 9 часу вечера старшие начинали поверять уроки, заданные на следующий день. Незнающих уроки подвергали просто истязаниям: били жгутами, линейками, рвали уши до крови и т.п. Старших боялись мы больше школьного учителя. От учителя находили способы скрыть незнание урока: притворишься больным, выйдешь из класса, залезешь, наконец, под парту — и пройдет урок. А от старшего незнание урока нельзя было скрыть. Гуманные из старших разрешали доучивать уроки утром на свежую память, но таких редко можно было встретить. Большинство менторов, строго относясь к своим обязанностям, приходило во время выслушивания уроков в экстаз, в какое-то особенно злобное настроение, и в это время истязало мальчика, часто худого, бледного, физически неразвитого. Таким образом мальчику приходилось жить во время школьного ученья под страхом домашних и классных побоев, но первые были тяжелее и чаще повторялись. Жалко было бездарных мальчиков. Наказания их совершенно притупляли; они как-то свыкались с секуциями и переносили истязания равнодушно. В 1857 — 1858 гг., в начале царствования Императора Александра II, повеяло новым духом и в нашей школе. В это время я оканчивал курс IV класса училища. С нами учителя обходились уже довольно «вежливенько», так как мы были в возрасте 16—18 лет.

Материальная обстановка собственно семинарской жизни нашего времени представляет чрезвычайно мрачную, тяжелую картину, о которой современные школьники не имеют и не могут составить понятия.
Ученики духовного училища все жили на квартирах. В бурсу, на казенный счет, принимали только воспитанников семинарии, начиная с словесников, круглых сирот, отличных по успехам и поведению. Бурса в мое время помещалась за Лыбедью, в деревянном доме, с большим довольно садом при нем. Бурсакам товарищи завидовали, так как их прилично одевали и сравнительно сытно кормили; в скоромные дни давали мяса. Бурса была сборищем певцов и самоучек музыкантов — семинаристов. Пение и музыка бурсаков в летние вечера далеко разносились по Залыбедской стороне. Об ухарстве бурсаков, о котором рассказывает Помяловский, я во время школьного учения в 50-х годах не слыхал. Бурсаки, как лучшие воспитанники по успехам и поведению, дорожили казенным содержанием и вели себя хорошо. Изгнание из бурсы обрекало на лишение возможности учиться — и одно это сдерживало бурсаков от шалостей и ухарства. В начале шестидесятых годов для бурсы было устроено на семинарском дворе громадное каменное здание с квартирой ректора и инспектора. Бурсаки очутились под личным постоянным надзором начальства. Ректор архимандрит Алексей покоя не давал бурсакам — моим товарищам, — следил за каждым их шагом.

Совершенно в иных условиях находились школьники — семинаристы, живущие на квартирах. Много нужды и горя пришлось перенести нам. Квартиро-содержателями были мещане и бедные вдовы-чиновницы, которые, получая с нас рубля по полтора — по два в месяц, сами кормились этим. В двух небольших комнатах нас жило человек пять. Старшие спали на кроватях или нарах, а школьники на полу, где попало. Летом уходили спать на сеновалы, в бани, так что в это время особенной тесноты не чувствовалось. За то зимой в маленьких комнатах мы набиты были как сельди в бочке. Воздух в квартирах был душный, спертый, особенно дождливой осенью, когда приходилось сушить в комнатах одежду и обувь. Дышать таким воздухом в течение 18 часов в день было чрезвычайно тяжело, и потому старались под разными предлогами уйти на улицу, чтобы освежиться и дать легким подышать свободно. Квартирный хозяйки давали за выговоренную цену самый скудный приварок: похлебку и щи, которые в семинарии слыли под названием «купоросных», потому что готовились из зеленых, верхних листьев капусты. В скоромные дни эти неизменные щи приправлялись сметанкой. Мясо во щах было праздничным блюдом и покупалось на наши деньги. Как надоедала однообразная пища (щи и каша), и представить трудно. Скуднее, суровее семинарского содержания ничего, не могло быть. У крестьян пища была далеко лучше, так как у них вдоволь масла, молока, овощей огородных и полевых (репа), домашней птицы и скота. Семинаристу все это надо было купить, а денег давалось так мало (по рублю — по два в месяц), что едва хватало на хлеб и кашу. А кто привозил хлеб и кашу из дома, тому совсем не давали денег. Некоторые семинаристы высших классов и состоятельных родителей, зимой, лакомились сбитнем с свежими калачами. Это удовольствие было доступно не многим, именно тем, кто имел урок или пел в церковном хоре и таким образом зарабатывал рубля два — три в месяц. К таким богачам — семинаристам сбитенщики относились доверчиво: поили их месяца по два в долг. Мне с братом можно было позволять такую роскошь, как сбитень (вареный мед),— так как мы привозили из дома после Святок и после Пасхи по кошелю серебра наславленных денег, которыми и разсчитывались с благодетелем — сбитенщиком. Но раз был такой курьезный случай. Великим постом кормил нас гречневиками молодой парень от хозяина. Деньги надо было по уговору уплатить после Пасхи. Случилось так, что наш благодетель почему-то с неделю не являлся. Между тем привезенные деньги старшие прожили, кутнувши разок — другой. Наконец гречушник приходит и настоятельно требует уплаты долга. Денег нет и раньше месяца нельзя было достать их. Попросили парня обождать; он согласился. Но когда не исполнили этого обещания, парень категорически заявил, что больше ждать не может и что хозяин харчевни деньги вычел у него из жалованья. Тогда старшие прибегли к такой комбинации: упросили парня учинить продажу старых латинских лексиконов Кронеберга, и вырученными за них деньгами пополнить хотя часть долга. Парень сложил лексиконы на тележку и повез их на толкучий рынок, где сбывалось всякое старье. Но в то же время старшие послали нас на базар следить: найдутся ли покупатели лексиконов. Покупателей не нашлось и гречушник заявил старшим, что пойдет жаловаться начальству. Старшие струсили, раздобылись деньгами и расплатились за гречневики.
Особенную нужду и крайнюю бедность терпели мы недели за две до летних каникул. У многих не было куска хлеба и жили на одних купоросных щах или постной картофельной похлебке, постоянно впроголодь. Под влиянием этой нужды старшие, ночью, ходили на чужие огороды за огурцами (Огурцы в начале июля продавались во Владимире по 5 копеек мера. Значит, мы были так бедны, что 5 коп. не могли достать на меру огурцов.) или в сады за вишнями. А мы, школьники, бегали в тоже время за Клязьму на болото собирать гонобобель, возвращаясь оттуда с головной болью от опьянения ягодным кустарником.
Затем, старшие выходили рано утром на р. Клязьму травить кукельваном язей, которых ловили потом руками. У рыбы не ели только голову, считая ее отравленной. Старшие почти все курили дешевый табак Жукова из трубки, которую, кстати сказать, набивали и закуривали мы, школьники. Если не было кредита в ближайшей бакалейной лавочке, то старшие лишались последнего удовольствия. У них, полуголодных, появлялось в это время мрачное настроение духа. В эти минуты не попадайся в какой-нибудь детской шалости,— непременно получишь здоровый подзатыльник. Я выручал бедного брата, выпрашивая у сестры гривенничек на табак. Настроение духа быстро менялось, и мы, дети, спокойно уходили играть в бабки или мяч.

Дурное, бедное содержание, скученность и неопрятность в классах и на квартирах, тяжелый спертый воздух вызывали разные болезни и, в особенности,— чесотку. Руки, ноги, а иногда и все тело, покрывались белыми волдырями, которые чесались и гноились. Бедные дети месяцами болели, распространяя заразу между товарищами. Все смотрели на эту отвратительную болезнь, как на явление обыденное, без чего школьнику — семинаристу обойтись нельзя. С чесоткой даже в больницу не принимали, иначе ее запрудили бы. Летом вылечивали чесотку купаньем и чистым воздухом. В зимнее время, когда приходилось сидеть в классе целыми часами в теплой одежде, с постоянной испариной, на школьников нападали насекомые. И в белье, и в тулупчиках насекомые свивали себе гнезда и ели изрядно нашего брата. Принимались против них меры, в роде вымораживания, выжаривания одежды, но это были паллиативы.

Неудивительно, что мы, школьники, вдоволь перенеся всяких невзгод и лишений, с восторгом и неописуемой радостью ждали каникул рождественских, пасхальных и летних в особенности. На Рождество уезжали домой на лошадях, а на Пасху в распутицу шли пешком, очень часто в худых сапогах. Схватить лихорадку или тиф — ничего не значило, только бы домой попасть. Уходили пешком за 150 верст. Товарищ мой Д-в так рассказывает о лишениях во время путешествия домой на Пасху в с. Ламну. Отец отписал, чтобы, за распутицей, он оставался во Владимире. Между тем двое старших, с которыми жил Д-в на квартире, собрались домой на Пасху и брали его по пути с собой. Мальчику надо было пройти до Ламны 150 верст. Денег у троих на всю дорогу собралось не больше рубля; израсходовавши почти рубль на ямщиков по Нижегородскому шоссе, так называемых обратных, платя им по гривенничку за станцию, добрались они до г. Вязников, откуда до Ламны оставалось верст 50-т. Купивши на последние гроши по калачику, наши пилигримы отмахали в первый день по проселочному тракту верст 30-ть; но дорогой провалились в озеро, чуть не утонули и заночевали в какой-то деревне. Денег уж не было: хлеба не на что было купить. Утром голодные и мокрые тронулись в путь, чтобы осилить последние 15 — 20 верст, но тут нашим пилигримам силы начали изменять: проходя мимо деревни, они остановились, чтобы отдохнуть и попросить хлеба. Старшим совестно было просить милостыню, послали Д-ва, как мальчика, выбрать крестьянский дом побогаче и выпросить хлеба утолить голод. Добрая старуха, узнавши кто просит хлеба, вынесла мальчику хорошую краюху ситника (Во Владимирской губернии так называют ржаной хлеб, чрезвычайно белый и вкусный, его выпекают из очищенной ржи и тщательно подсеянной муки.). Краюха всех порадовала и настолько подняла силы, что они благополучно дошли до Ламны. Далее товарищ рассказывает, что когда мать сняла с него сапоги, то он заметил, что все ноги были покрыты мозольными язвами, так как он всю дорогу шел в худых сапогах с мокрыми чулками.

Интересно вспомнить о семинарской больнице. Она в наше время помещалась в деревянном двухэтажном доме, окрашенном охрой, против церкви Николы городского. Заведовал больницей доктор медицины Митрофан Иванович Алякринский, добродушнейший старик, — которого мы грешным делом часто обманывали. Существенным признаком болезни доктор признавал белый налет на языке: это все знали. Желающие отлынять от экзаменов или просто отдохнуть от тяжелой семинарской жизни, уходили в больницу, искусственно вызывая белый налет, натирая язык мелом или споласкивая рот уксусом. Это проделывали старшие семинаристы, а нас, школьников, заставляла идти в больницу только нужда, т. е. действительная хворь, как-то: горячка, воспаление легких или плевры и весенняя лихорадка, начиная с марта месяца, когда холодная вода попадала в вечно дырявые сапоги. Способ лечения был так сказать хозяйственный и самый примитивный: горчишники, пиявки (пиявки считались дорогим лекарством), банки, трефоль, полынь, зверобой, липовый цвет, корни репейника, цикория и пр. были главными и необходимыми лекарствами.
А лекарственные травы мы, школьники, собирали сами, аккуратно доставляя их в больницу. Время собирания трав весной и летом считалось самым приятным отдыхом. Целыми классами с утра выходили за город, с куском черного хлеба или калачом, и на чистом воздухе проводили несколько часов. Домой возвращались только к обеду, к 2-м часам. Особенно много собирали в июне месяце шиповника, из которого приготовлялась розовая вода для архиерейского дома. Я не раз болел лихорадкой; ее вылечивали в две недели радикально полынным настоем, при этом кроме овсяного супа с французской булкой никакой другой пищи не давали. Хинные порошки считались роскошью — дорогим лекарством, хину давали только при упорной продолжительной лихорадке. Стол для больных был общий. Впрочем выздоравливающим давали щи с черным хлебом и кашу. Таким больным все завидовали, потому, во 1-х, что общая больничная пища чрезвычайно надоедала, как пресная и не вкусно приготовленная, да от овсяного супа, или супа с перловой крупой, вкуса и ждать было нечего, и, во 2-х, потому, что дача порционной пищи была верным признаком того, что больного скоро выпишут из больницы дышать свежим воздухом. Чтобы убежать из больницы иные лгали доктору о течении болезни и уходили полубольными.

В целях физического развития летом семинаристами устраивались игры. Дома играли в бабки, в чиж и городки. Вне квартиры на лугах по рр. Клязьме и Лыбеди или в поле старшие семинаристы, с участием школьников, играли в лапту. Играющие делились на две партии. Одна пользовалась правом бегать в условленном пространстве и бить лаптой мяч, а другая партия искала случая ударить мячом одного из перебегающих, чтобы стать на их место, более почетное в игре. Суть игрища состояла в том, что довольно толстой палкой, на одном конце обделанной в узкую лопатку, ударяли подброшенный мяч. От уменья и силы удара мяч взлетал на значительную высоту, что называлось здоровицей; чтобы выиграть игру, надо было: или три раза поймать мяч во время полета с высоты, или ударить мячом одного из перебегавших противной партии. Для физического упражнения лучше этой игры придумать нельзя, но ударами тяжелых кожаных мячей в голову или спину нередко причиняли боли. Поэтому мы, школьники, старались уклониться от ударов мяча и перебегали с одного конца на другой в безопасное время, когда мяч далеко улетал в сторону от линии пробега. Опытные игроки умели избегать ударов мяча, падая на землю или высоко подпрыгивая, смотря по направлению полета мяча. Вообще игра в лапту, вызывая усиленное кровообращение и испарину, действовала на молодой организм чрезвычайно благодетельно. При недостаточности питания игра в лапту поддерживала наше здоровье. Администрация семинарии, сознавая это, нашим невинным игрищам не мешала. Из игр, содействовавших физическому развитию, следует еще указать кулачные бои нашего времени в коридоре и V классов училища. Для боев приходили в классы раньше 7 часов и до начала уроков, то есть до 8-ми часов, дрались «стенка на стенку»: начинали драку младшие и когда одно отделение побеждало, то за побитых вступались ученики ИV класса. Бой принимал серьезный оборот. Младшие уходили назад и свалка продолжалась между старшими,— избранными силачами. С слабым здоровьем и не крепкими мускулами на бой не выходили, а то здорово намнут бока. В азарте бьют почему попало,— тут и лицо не застраховано. В V классе нас выручал В. Сперанский, детина ранний, с тяжеловесным кулаком. К его содействию прибегали в крайности, когда чувствовали большую обиду, или не могли справиться с натиском противной стороны. На крыльце во время драки стоял караул, который извещал о появлении учителя, и тогда быстро все разбегались по классам. Любители этого спорта, старшие семинаристы, зимой, выходили на большие бои, которые устраивались в праздники мастеровыми на р. Лыбеди у деревянного моста.

Самым приятным отдыхом от школьного переутомления были рекреации (гесгеаге укреплять). Мы их ждали, как особенной милости нашего начальства. Старшие, т. е. лучшие ученики богословского класса, шли 1-го мая депутацией к ректору семинарии с просьбой разрешить на этот день гулянье. К ректору по традиции обращались с ходатайством на латинском языке. С депутацией отряжали гонца, который быстро давал знать о дозволении начальства. Подымался в классах и на семинарском дворе гам и крики общей радости. Когда депутация формально объявляла о рекреации, все уходили домой, но чрез час возвращались на семинарский двор, где открывался торжок пряниками (батонщики), блинами, кислыми щами и мороженым. Около батонщиков толпилась группа желающих биться в батоны. Батонами назывались длинные пряники из особого теста, бурого цвета, которое немцы называют pfetter cuchen. Пари состояло в том, чтобы несколько батонов, уложенных между пальцами, разбить на условленное число кусков, например, пять батонов разбить на 15 кусочков, т. е. из каждого батона сделать три куска. При этом требовалась правильность и сноровка удара. Проигравший платил батонщику стоимость пряников, а разбитые батоны поступали в пользу того, кто выигрывал пари. Били на пари и вяземские пряники. Здесь применялась физическая сила. Битьем батонов и пряников занимались старшие семинаристы — состоятельные, а мы, школьники, только любовались и пользовались случаем дешево купить для лакомства битые пряники и батоны. На рекреациях в большом ходу была игра в бабки. Этой игрой занимались и старших и младших классов семинаристы. Ловкими ударами сшибали с кона 10— 15 пар бабок с довольно значительного расстояния. Цена бабок на рекреациях повышалась. Я лично проигрывал бабок копеек на 15, так как не владел глазомером, плохо бросая битку с навеса. Спасибо, выручал старший брат.

Учителя справляли рекреацию своим кружком. Помню, наш гроза — учитель А.М. Ушаков приходил на семинарский двор часу во 2-м после завтрака в веселом расположении духа и много шутил с нами. В 2 часа семинаристы, построившись в шеренги по классам, отправлялись с учителями за город — в Марьину рощу, где чувствовали себя совершенно свободно. Толпа торговцев с нами же уходила за город. Учителя своим кружком устраивали в роще приличную выпивку. К вечеру в роще раздавалось пение. Чудная майская погода поэтически настраивала молодежь. На зеленом ковре все кувыркалось, прыгало, от души веселилось на свободе, после продолжительной замкнутой жизни. Часам к 10-ти вечера усталые возвращались из рощи домой. Разрешалось не больше трех рекреаций: в мае две и 1 июня — в день именин преосвященного Иустина.
Затем начинались повторительные уроки к годовым экзаменам или переводным. Июнь месяц был самым тяжелым в школьной жизни. Уроки повторительные по всем предметам задавались большие: целыми главами или отделами, Грамматики, историю, географию, катихизис зубрили на квартирах, в банях, в садах под черемухой или яблоныо, так что стон шел от громкого заучиванья на память текстов св. писания, латинских и греческих склонений, спряжений, названий рек, озер, морей и городов. Атласов не полагалось. Ландкартой пользовались только в классе; она представляла рваную засаленую тряпицу. Я знал хорошо географию потому, что с небольшим кружком товарищей учил уроки географии только по карте и рисовал карты отдельных государств Европы и др. частей света. Многие не понимали значения ландкарты, выезжали па памяти, и, разумеется, все забывали после сдачи экзамена. На экзаменах в училище прибегали к различным обманам и школьным уловкам. Вкладывали в латинские и греческие книги русские переводы; делали мелкие карандашные надписи в учебниках; ловко и незаметно для экзаменатора подсказывали один другому; списывали классные сочинения и прочее. Все были того убеждения, что на экзамене всем нужна помощь, так как легко нарезаться и хорошему ученику.
Сдавшим удачно экзамен весело и спокойно было ехать на каникулы. Отец не делал упреков за плохое учение; домашние встречали радушно. Являлась некоторого рода гордость, хвастовство знаниями, особенно при переводе из одного класса в другой. Из V класса духовного училища меня не перевели в семинарию после первого курса по молодости (14 лет) и физической неразвитости, так что я просидел четыре года в одном классе и попал в семинарию в 16 лет.
Экзамены оканчивались в начале июля. Несколько дней затем готовились к так называемому публичному экзамену (акту), на который приезжал архиерей и высшие чины губернской администрации. На этот экзамен назначались из училища и семинарии лучшие ученики для ответов по разным предметам. Ученикам были заранее известны вопросы, на которые они должны отвечать публично при торжественной обстановке. На публичных экзаменах мы все трусили и сначала отвечали нетвердым от волнения голосом. В наше время находились в среде семинаристов мастера-художники, которые к публичному экзамену украшали зал перед кафедрой картинкой из живых полевых цветов. Цветы мы сами собирали. Картина представляла чрезвычайно красивый ковер, разостланный на полу величиной в квадратную сажень. Сюжет для картины брали из евангельской истории. Все любовались живостью и яркостью красок и натуральностью изображенных на картине лиц. Наконец, наступал день роспуска на летние каникулы — 15 июля. Получив отпускные билеты и наскоро закусивши, с сумкой за плечами и палочкой, веселые, чувствуя полную свободу, — партиями выходили за город, купив на дорогу парочку калачей и несколько свежих огурцов. За городом снимали сапоги, находя, что босиком идти легче, да при том и обувь берегли, зная, что новых сапог не скоро дождешься от наших бедных отцов. Первую станцию от Владимира мы не шли, а вернее — бежали, так что к ночи приходили в с. Ставрово, отстоящее в 25 верстах от Владимира. Тут ужинали молоком с черным вкусным хлебом и отдыхали несколько часов, а на другой день к обеденному часу уже были дома за 40 верст от города. От радости пропадала всякая усталость. Рассказав отцу о результатах экзаменов, я с сестрами убегал в сад, где ждали нас спелые вишня, смородина черная и красная и малина. С голоду я нападал на ягоды, и на вишни — в особенности, не хуже воробьев. В первые дни каникул развивался волчий аппетит. Матушка наготовиться ничего не могла. Спустя неделю, аппетит становился нормальным; на лице появлялась краска, мускулы крепли, забитость и вялость пропадали. За это время раза два водили в баню; надевали новую ситцевую рубашку и мальчик становился опрятным и чистеньким.

Любил я во время каникул ходить со старшими на сенокос. Из господских земель духовенству были выделены сенокосные участки, которые выкашивались помочами. Крестьяне деревни, около которой был расположен участок духовенства, рано утром, по росе, за четверть или полведра водки, скашивали луг, а духовенство, своими семьями подсушивши сено и поделивши, увозили его с лугов домой. На сенокосе было всегда весело, так как собиралось много молодежи. Я находил большим наслаждением поваляться и уснуть на свежем сене. На сенокосе всем было дела, особенно когда грозил дождик. Сено старались убрать непременно зеленым, потому что оно считалось дорогим кормом для скота.
Из духовенства села Черкутина отец мой занимался немного сельским хозяйством, так что семье приходилось жать рожь и обмолачивать ее. На уборку сенокоса и хлеба уходило недели две — три. Отец очень любил садоводство и огородничество, и поливка огурцов и капусты тяжело отзывалась на плечах всей семьи. Бывало, товарищи в праздники играют, а нас отец заставить воду носить ведрами в огород для поливки овощей. Честь и слава нашим старикам за то, что они заботой о хозяйстве сберегали каждую копейку и дали возможность устроиться всем детям. Нас было 8-мь человек: четверо братьев и четыре сестры. Надо было эту араву прокормить и воспитать, хотя на медные гроши... Думаю, что нынешняя молодежь за большой стыд почла бы идти наравне с крестьянами, с бурачком квасу и серпом на плечах, в поле на жнитво или работать на овине в страшной пыли, между тем в наше время сельские работы на каникулах были обычным явлением. Дети помогали отцам в уборке сена и хлеба. Без занятия хлебопашеством большинству духовенства жить было нечем. Каникулы продолжались полтора месяца, с 15 июля по 1-е сентября. Время бежало незаметно, особенно в работе полевой и домашней. К 6 августа жнитво и уборка хлебов заканчивались. Мы чувствовали себя свободнее. Наступал полный квиетизм. И только по-своему желанию и для удовольствия бегали в лес за грибами и орехами. Физический труд, постоянное пребывание на воздухе, вкусная и обильная пища в деревне поправляли наше здоровье и укрепляли силы на продолжение школьного ученья. Все неприятности и огорчения семинарской жизни — забыты. И только проклятые сны иногда напоминали о ней. Вскочишь, бывало, с постели и долго не веришь, что ты находишься в иной обстановке — дома, в кругу родной семьи, что тебя все пожалеют здесь и не дадут в руки драчунов учителей: Кохомского, Ушакова.
В нашем селе старших и младших семинаристов было человек 10-ть. В праздники на игрища: в лапту, маршалки (игра вроде кегли), городки днем собирались все вместе, а вечером хором, при участии сестер, пели светские народный песни, водили хороводы с старинными припевами: «Как по морю, морю синему», или «Вдоль да-по речке, вдоль да по Казанке» и прочее. Романсов не знали. Хоровым пением руководил знаток нот с хорошим голосом...
Конец августа, конец и каникулам. Вместе с птицами надо было улетать из родного гнезда, только не в теплый край, а в серенькую атмосферу семинарской жизни, картины которой я набросал раньше.
С учебного 1858 – 1859 года я перешел из училища в семинарию, первый класс которой в наше время назывался словесностью или риторикой, второй — философией и третий — богословией. Названия классов отвечали главным предметам, преподаваемым в словесности, философии и богословии. Каждый класс делился на три отделения по 50-ти человек и больше. Таким образом в семинарии обучалось до 500 человек.
С переводом в семинарию начинался новый период жизни. Веяние преобразовательных идей и взглядов уже стало проникать чрез молодых профессоров и литературу и в наше заведение. На первое время в семинарии обратило наше внимание вежливое обращение с нами учителей, в особенности молодых: Протасова, Спасского, Никольского, Виноградова, Хераскова. Зубренье уроков было отодвинуто на задний план. В классах учителя занимались уяснением предмета и чтением таких писателей (Гоголя, Гончарова, Пушкина), которых нам трудно было достать из библиотеки. Словом, учителя стали развивать в нас любознательность и охоту к изучению предметов. Ректором семинарии в 1858 году был архимандрит Леонтий, впоследствии митрополит Московский. Припоминаю, что о. Леонтий на экзамене по словесности рекомендовал нам чтение сочинений Белинского, в целях развития критического взгляда и художественного вкуса. Богословы были в восторге от лекций о. Леонтия по богословию. К сожалению, он не долго оставался ректором Владимирской семинарии, — его перевели в Петербургскую. Учителем словесности во 2-м отделении был Протасов, петербургский уроженец, молодой академик, превосходно читавший бессмертного Гоголя. В течении года Протасов перечитал нам все сочинения Гоголя и мы уразумели, что такое словесность. Протасов скоро уехал в столицу и курс словесности закончил М. Г. Никольский. Этот развивал учеников сочинениями домашними и классными. Стилистика была на первом плане. Темы давались широкие. Излагали, например, содержание прочитанного; делали описания природы родины; перелагали в стихотворную форму церковные песни. Вообще учились с охотой и увлечением, сознавая полезность труда.
Все свободное время и дома, и в классе посвящалось чтению. Читали всякие книги, какие попадались под руку. Но светская литература — романы, статьи исторические, журнальная критика больше привлекали внимания и читались охотнее.
Я имел возможность добывать журнал «Современник». Книжки этого лучшего тогдашнего журнала давались мне на короткий срок, так что приходилось просиживать ночи за чтением. Статьи «Современника» конца 50-х и начала 60 х годов производили на молодые натуры, жаждущие знания, чрезвычайно сильные впечатления. Я впоследствии узнал, что главной силой, так сказать — столпами редакции «Современника» были Чернышевский и Добролюбов. На акт освобождения крестьян от крепостной зависимости я смотрел с точки зрения развития идеи свободы и величайшего благодеяния, оказанного человечеству. Я был в то время в философском классе и много читал с избранным кружком товарищей. Мы занимались логикой и психологией не по учебникам — тощим рукописным тетрадям старых курсов, — нет, мы читали философию Гегеля, и одного из товарищей — Капацинского — окрестили именем Декарта зато, что он был истолкователем мыслей и идей великих ученых. В философском же классе нам удалось ознакомиться с «Историей цивилизации» Бокля и знаменитым сочинением Дарвина. Весь этот ученый материал переваривали сообща, обмениваясь мыслями во время продолжительных прогулок по семинарскому двору в большие перемены между уроками. Чтение философских книг и сочинений писателей 40-х годов воспитывало из нас идеалистов самой чистой воды. Религиозно-нравственное направление, присущее преподаваемым в семинариях специальным предметам — церковной истории, священному писанию, нравственному и догматическому богословиям — только усиливало идеалистическое направление.
Учителем философии у нас в 3 отделении был О.Т. Сердцев, чрезвычайно желчный господин. Если он пришел в класс в этом настроении, то весь урок кусал и рвал свои бакенбарды. В это время трудно было угодить ему ответом. От злости Сердцев иногда убегал из класса. Его считали энергичным и дельным учителем; он выпускал солидных и знающих философов, развивая в нас любовь к самостоятельной работе по логике и психологии. Уроки разъяснял вопросами и беседами с учениками.
В философском же классе любимым учителем был Спасский, который прекрасно читал нам, чисто по университетски, русскую историю. При этом не могу не вспомнить о нашем милом товарище И. С. Покровском, чрезвычайно талантливом комике и имитаторе. Не было учителя, которого бы не копировал Покровский. Он чрезвычайно быстро ловил манеры, походку, дикцию учителей; имел очень подвижную физиономию. Особенно хорошо удавалась Покровскому имитация профессора Спасского. Покровский был просто двойник Спасского, выступая в роли лектора. Учителя знали, что Покровский прекрасно копирует их, и отдавали должное его таланту. Были случаи, что учителя входили в класс во время имитации Покровского и неудержимого хохота всего класса. Тогда Покровский, немного сконфуженный, быстро уходил со сцены и садился за парту. Жаль, что такой талантливый человек, как И. С. Покровский, не избрал себе артистической карьеры. Ректор Алексей не дал Покровскому доучиться во Владимирской семинарии, так что он должен был перейти на последнем курсе в Нижегородскую. Кстати, о ректоре. О. Алексей преследовал: курение табаку, прогулки по городу и вообще всякие малейшие отступления от устава и порядка семинарской жизни. Мы знали, что о поведении семинаристов, особенно высшего класса, о. Алексей ведет «книгу живота», т. е. записывает наши провинности. В классах он вечно кричал, бранился, топал ногами, стучал палкой и казался грозой и строгим начальником. Но мы скоро заметили, что в ректоре все это было напускное, — не свое. На самом деле он был добрый человек, который любил только рисоваться и пугать. Достаточно было свободного и остроумного ответа со стороны провинившегося ученика, и наш о. ректор улыбался, изменяя тон и манеру резкого обхождения. В «книге живота» против моей фамилии у ректора была отметка: «театрал» за то, что я участвовал в домашнем спектакле, секретно устроенном семинаристами, квартирующими за Лыбедью. Правда, я любил похаживать и в городской театр, о чем до о. ректора тоже доходили слухи. Но это величайшее нарушение правил и семинарских порядков, при окончании курса, не имело никакого влияния на успехи и поведение. О. ректор в это время все наши шалости забывал и становился на верную точку зрения оценки трудов и развития каждого. В тесном кружке товарищей мы от души всегда смеялись над двойственностью характера о. ректора, над неожиданными переходами от строгости к шуткам и балагурству с теми же учениками, которых за несколько минут перед тем, казалось, готов был проглотить и уничтожить. На физиономии о. ректора выражалось удовольствие, если он строгим замечанием или постукиванием палки приводил воспитанника в смущение и страх. Опытные, изучившие характер о. Алексея воспитанники остроумным ответом или возражением быстро изменяли его суровое настроение и он с улыбкой уходил из класса, отделываясь какой-либо шуткой. «В семье не без урода». Между хорошими учителями были и совершенно незнакомые с предметом преподавания. В словесности таким мы считали преподавателя древней истории Соловьева. Не зная своего предмета и не умея что-нибудь рассказать и сообщить по истории, Соловьев каждый класс беседовал с нами о том, что жизнь есть горение. За это мы прозвали его «гарением», и постоянно вышучивали этого учителя, а историей занимались по стольку, поскольку это было нужно для экзаменов.
В числе предметов семинарского курса, в наше время изучались предметы естественно-исторического характера, как-то: алгебра с геометрией, физика, зоология, минералогия, ботаника, сельское хозяйство, история и, наконец, медицина. Большинство семинаристов считали эти предметы побочными и мало занимались ими. Учителям этих предметов приходилось иметь дело с небольшим кружком любителей естественно-исторических знаний. До сих пор я храню в душе глубокую благодарность наставникам, воспитавшим во мне любовь к знаниям географии, истории, физики. Впоследствии некоторые предметы естественно-исторические были исключены из семинарского курса — и напрасно, так как духовному лицу в среде народа нельзя обойтись без знаний естественно-исторических — житейских и полезных.
Курс общего образования в семинариях нашего времени был шире настоящего. При основательном знаний классических языков — латинского и греческого, а для желающих и новых языков — французского и немецкого, и при усвоении познаний по наукам: медицине, физике, зоологии, минералогии и сельскому хозяйству, — студенты семинарии были отлично подготовлены к слушанию лекций в высших учебных заведениях, куда охотно принимали их. Студенты нашего курса (1864 года) на половину вышли из духовного ведомства, так как целыми годами пришлось бы ждать места священника. А у некоторых, надо правду сказать, и призвания не было.
По старому обычаю студенты, окончившие курс, собирались кружками и устраивали прощанье. На складчину покупали четверть водки с колбасой и хлебом для закуски и выходили за город. В поле или на берегу Клязьмы распивали водку. В этой студенческой компании непьющих не было, и кто позволил себе отказываться, того упаивали силой. В город являлись трезвыми, хорошо проспавшись. С 1864 г. я прожил 35 лет и мне удалось встретиться только с одним товарищем. Поэтому обычай прощанья студентов имеет глубокий смысл. Мы рассеялись по обширной русской земле и придется-ли встретиться — Бог знает.
Окончивши курс семинарии, радостный и довольный, я пришел домой на каникулы отдохнуть после выпускных тяжелых экзаменов. Заговорил было с отцом о намерении продолжать образование в университете, но отец положительно отказал в денежной помощи, причем за первым обедом, отрезав мне кусок черного хлеба, добавил: «ты теперь отрезанный ломоть; иди дорогой, какая тебе судьбой указана». У отца оставались на руках младший брат и две сестры. Не имея родныx, которые дали бы возможность и средства мне учиться в университете, я, опасаясь голодной смерти в столице, не решился изображать из себя Ломоносова, помирившись с мыслью, что «против рожна прати не подобает» и вспомнив пословицу: «охота смертная, да участь горькая».

1-го сентября 1864 года отец отправил меня с братом во Владимир подыскать местечко, т. е. кусок хлеба, но денег ни гроша мне не дал. Я рассчитывал пожить во Владимире с недельку у сестры, пока не пристрою себя куда-нибудь.
Не помню, кто указал мне на вакансию учителя в народной школе села Холуя, Вязниковского уезда, с окладом 120 руб. в год. По тогдашним порядкам архиерей назначал на учительские места и я, получив от него благословение, поехал в Холуй. Занялся я школой серьезно и с энергией: учил по введенной звуковой методе Золотова, так что дети в одну зиму выучились и читать и писать. В феврале 1865 года, по вызову военного министра, я изъявил желание поступить на службу по военно-судному ведомству и летом 1865 года уехал в Москву. Но бедность семинариста и здесь преследовала на первых порах. В Москву с товарищем Доброхотовым мы явились никого не зная — с 25 копейками; остановились у дальнего родственника Д-ва в монастыре, где несколько дней кормили и поили бедных студентов. Скоро затем денежные дела поправились и мы весело зажили в столице в кругу товарищей — студентов Московского университета, готовясь на службу при окружном штабе.
Образование в губернском городе Владимире
Владимирское мужское духовное училище
Из воспоминаний о Владимирских духовных (приходском и уездном) училищах и семинарии 1818 – 1832 годов
Владимиpская духовная семинаpия
Женское епархиальное училище

Copyright © 2016 Любовь безусловная


Категория: Владимир | Добавил: Jupiter (05.11.2016)
Просмотров: 43 | Теги: Владимир, семинария, учебные заведения | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Владимирский Край

РОЗА МИРА

Меню

Вход на сайт

Счетчики
ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Поиск


Copyright MyCorp © 2016
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика