Главная
Регистрация
Вход
Вторник
27.06.2017
03:13
Приветствую Вас Гость | RSS


ЛЮБОВЬ БЕЗУСЛОВНАЯ

ПРАВОСЛАВИЕ

Славянский ВЕДИЗМ

Оцените мой сайт
Оцените мой сайт
Всего ответов: 306

Категории раздела
Святые [132]
Русь [12]
Метаистория [7]
Владимир [565]
Суздаль [215]
Русколания [10]
Киев [15]
Пирамиды [3]
Ведизм [33]
Муром [163]
Музеи Владимирской области [53]
Монастыри [4]
Судогда [4]
Собинка [43]
Юрьев [85]
Судогда [24]
Москва [41]
Покров [45]
Гусь [44]
Вязники [113]
Камешково [42]
Ковров [125]
Гороховец [25]
Александров [85]
Переславль [79]
Кольчугино [20]
История [14]
Киржач [34]
Шуя [60]
Религия [2]
Иваново [21]
Селиваново [4]
Гаврилов Пасад [4]
Меленки [14]

Статистика

Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0

 Каталог статей 
Главная » Статьи » История » Ковров

Жестокое обращение с крепостными в Ковровском уезде

Жестокое обращение с крепостными в Ковровском уезде

Нравы «темного царства»

В быту Ковровского купечества подчас царили нравы «темного царства». Например, 13 декабря 1804 г. в Коврове отравилась мышьяком крепостная помещика Федорова женщина Матрена Васильева, жившая в услужении у местного купца Афанасия Александровича Колесова. При разбирательстве обнаружилось, что Колесов принуждал прислугу к сожительству, а когда та сделалась беременной, посулил отправить опостылевшую любовницу обратно к помещику. В отчаянии она достала у заезжего коновала яду и выпила огромное количество мышьяка. После того Матрена мучительно умирала в течении нескольких часов. Протокол вскрытия самоубийцы дополнительно усиливает впечатление от этого гнусного, но достаточно обыденного для своего времени дела:
«...По вскрытии найден желудок внутри поврежденный и разорванный от принятия в большом количестве сильного яда мышьяку, которой в настоящем своем еще виде мелкими крошками из желудка вынут, отчего и случилась ей скоропостижная смерть, сверх того по вскрытии матки оказалась она брюхатою, из коей трехмесячный младенец мужеска полу (извлечен), в кармане же у умершей найденной и им, лекарем, освидетельствованный такого же роду яд, весом около шести гран...».
И в более поздние годы журналы Ковровского городового магистрата полны записями о кражах, взыскании с недобросовестных должников, буйстве и хулиганстве городских обывателей.
Так, например, в 1836 г. рассматривалось дело о не отдаче Ковровским мещанином Степаном Евдокимовичем Куренковым 120 рублей вдове титулярного советника Григория Федоровича Федорова, а также дело о долге в 2800 рублей бывшего городского головы мещанина Филиппа Михайловича Куликова титулярному советнику Николаю Максимовичу Яковлеву. Куликов занял эти деньги еще в 1822 г., но и по истечении 14-ти лет отдавать не торопился. Мало того, он даже отставному солдату Жихареву задолжал 800 рублей. В результате все имущество должника пошло с торгов и его выгнали из собственного дома.
Подобная же печальная участь в 1838 г. постигла Ковровского мешанина сына бывшего городского головы Ивана Фотиевича Зайцева, задолжавшего 345 рублей мещанину Марку Жерехову. Ковровский купеческий сын Дмитрий Герасимович Замыцкий занял у  бахмутского купца Семена Ивановича Шишова 2625 рублей, а отдавать также не хотел.
Часты были кражи, большинство из которых, как и сегодня, не paскрывались. Иногда, впрочем, бывали чудеса. Так, в 1838 г. местная полиция открыла, кто украл золотые часы у стряпчего Ивана Александровича Преображенского в 1827 г. Вором оказался бывший кучер уездного помещика Воейкова Василий Тихонов. Попался он, правда, coвсем по другому делу. Часто встречались дела наподобие того, как в 1840 г. мещанин Козьма Федорович Куренков «сужден за буйство в штофной лавочке Н.И. Шаганова». Нравы в городе царили весьма вольные во всех сословиях. Например, 22 сентября 1805 г. унтер-офицер Ковровской штатной воинской команды Александр Зимин отлучился со своего поста и отпустил бывших на карауле при тюрьме четырех солдат с колодницей, крестьянской женкой Матреной Романовой в баню. От тюрьмы до бани было всего 50 шагов.
Тем не менее, приятное мытье с обворожительной арестанткой закончилось для служивых судебным разбирательством. Но все им сошло с рук. Судьи учли, что унтер-офицер Зимин служил уже 20 лет и имел знак отличия. Из других участников рядовой Белов прослужил также 20 лет, а рядовой Манаенков и барабанщик Кукин — только один год. Первые были слишком заслуженными, а вторые — не опытными для серьезного наказания.
Однако, снисходительность не пошла впрок. Рядовой Илларион Манаенков уже в апреле следующего 1805 г. обокрал ковровскую купеческую вдову Анастасию Осиповну Гарнову и на этот раз уже не избежал наказания.
Солдатикам не уступали и благородные помещики. Даже больше того, они пользовались отсутствием защитников Отечества и не теряли времени даром с оставленными солдатками. Летом 1804 г. в Ковровский уездный суд обратился с прошением рядовой 3-го батальона 12-й роты 7-го Егерского полка Самсон Семенов. Солдат жаловался, что его жену помещик Михаил Васильевич Култашев, «на другом году после отдачи его в рекруты взял насильственным образом в дом его в Зименки и выдал противу закона в замужество за своего дворового человека Ивана Савельева». Фактически, барин забрал солдатку в свой крепостной гарем. Разумеется, не для дворового человека он старался, а для себя. М.В. Култашев одно время занимал пост Ковровского предводителя дворянства и прославился не только в губернии, но и за ее пределами, что имел детей от четырех (а может и более) своих дворовых девок. Разумеется, из тяжбы с потомком Рюрика, пусть и по женской линии, каким являлся господин Култашев (его мать была урожденной княжной Гундоровой, из рода Стародубских) у рядового егеря ничего не вышло.
Позже М.В. Култашев стал героем целой бюрократической эпопеи. В апреле 1822 г. две чиновные дамы, коллежская советница Вера Васильевна Парфентьева и надворная советница Елизавета Васильевна фон Гольц, обратилась к владимирскому губернскому предводителю дворянства генерал-майору Петру Кирилловичу Меркулову с прошением, в котором просили его принять меры по отношению к их родному брату М.В. Култашеву, в связи с тем, «что он незаконнорожденным детям своим, прижитым им с пятью крепостными крестьянскими девками, в том числе и с двумя родными сестрами, приписал без согласия нашего и Высочайшего утверждения родовую фамилию нашу и все доставшееся по наследству родовое наше имение под разными предлогами предоставил им по беззаконным и безденежным актам, лишив нас совсем на оное родового права...».
Сестры хотели захватить после смерти холостого брата все его немалое имение, но тот, воспылав отеческими чувствами к рожденным от крепостных наложниц детям, задумал передать им свою фамилию и состояние. Процитированное обращение сестер-чиновниц было далее не первым. Данное дело тянулось долго и с переменным успехом. Случалось, спорящие стороны «брали в плен» дворовых и крестьян своего соперника и держали их под караулом. А по деревням рассылали с верными холопами своего рода подрывные листовки, в которых призывали переходить на их сторону и не платить подати незаконным владельцам. Вот образчик творчества госпожи Парфентьевой от 22 июня 1825 г. не лишенное колорита и хорошо передающее будни многолетней тяжбы:
«Повеление в деревни Юрину, Юдиху, Дорониху крестьянам после покойного брата Моего Михайла Васильевича Култашева, вы знаете, что детей от него не осталось, а законная наследница теперь я одна, была еще сестра, но слух имею, что она умерла, то и остаюсь я одна. Запрещаю вам не давать от себя никаких поборов ни рубля живущим тут выблядкам насильственно, но в скором времени они выгнаны будут вон, выборного Федора сменить, я слышу, он свой карман набивает вообще с выблядками сими, а выбрать вам из себя всем миром человека попорядочнее и без воли моей никаковых поборов не делать, а собрать деньги все принадлежащие оброку и явиться с ними двоим ко мне в Москву непременно, поспешить с сим для отъезда моего во Владимир, деньги на сие нужны, а если кто воспротивится сему повелению, то тот заплатит вдвое... Так как они, я слышу, разоряют, я вас спасу от сего грабежа, но немедля деньги и вы явитесь ко мне, чтобы я не терпя нужды скорее могла отправиться во Владимир, и что прихочет Петр Семеныч, ему повинуйтесь и выполняйте все, покамесь я войду во владение, непременно... Третий раз пишу к вам и к священнику вашему, тогда прежде писала, а теперь повторяю, за ослушание сего приказу наказаны будете, а если Федька выборный заупрямится, то в таком случае сковать его и все семейство иметь под караулом до приезда моего. Помещица ваша Вера Парфентьева, урожденная Култашева. Явиться вам по жительству моему в Москве Пречистенской части в приходе Стефана и Кирилла в дом бриллиантщика Маслова».
Как говорится, на войне, как на войне. Решение по этому делу принимали непосредственно министры юстиции и внутренних дел вместе с обер-прокурором Св. Синода.
Пока шло рассмотрение, внебрачные сыновья Култашева достигли на службе, куда их определил предусмотрительный отец, офицерских чинов, что по тогдашним законам автоматически давало потомственное дворянство. Родовое култашевское имение тоже разными путями досталось сыновьям распутного помещика. Любопытно, что одного из сыновей сластолюбивого барина и гурии из сельского гарема, Василия Михайловича Култашева Ковровское дворянство в 1832 г. избрало своим предводителем.
Ковровские дворяне, не отличаясь в этом от остальных, свары и тяжбы заводили по всякому поводу. Примеров таких дел множество, причем часто встречаются, как мы только что видели, разборки между ближайшими родственниками. Рассмотрим некоторые из них.
Вот сюжет весьма похожий. В 1828 г. живущая в сельце Ивняги Ковровского уезда дворянка-помещица, губернская регистраторша Ольга Петровна Тяпкина, урожденная Кашинцева, обратилась к Владимирскому губернскому предводителю дворянства тайному советнику Петру Кирилловичу Меркулову (к которому прежде обращались сестры Култашева), жалуясь на своего родного брата отставного подпоручика Александра Петровича Кашинцева. Сестрица Тяпкина рассчитывала хорошо поживиться после бездетного братца-вдовца, не отличавшегося хорошим здоровьем, и завладеть его имением. Однако, тот ударился в загул, чередуя приступы безудержного мотовства со столь же неумеренной благотворительностью. Госпожа Тяпкина так описывала похождения братца:
«...Несколько лет увлекаясь употреблением горячих напитков, впал почти в совершенное отчуждение ума и в сем наступлении немалую часть имения своего переведя по купчим в посторонние руки, дерзнул также и к Его Императорскому Величеству писать, что он, как будто бы безродный, предоставляет оставшееся за ним имение короне».
Также Кашинцев завел у себя любовницу из крепостных, которой не только дал волю, но было «сверх того продано вольноотпущенной девке Наталье Васильевой Нерехотской округи в сельце Подпенном флигель с усадьбой, а деньги с нее, за верную ее службу часть подарил ей, и часть роздал нищим». В конце концов над Кашинцевым была учреждена опека.
В 1818 г. коллежская асессорша Елизавета Михайловна Замыцкая, урожденная Чихачева, просила губернского предводителя, того же П.К. Меркулова, учредить опеку над ее племянником, поручиком Иваном Ивановичем Чихачевым. О последнем она писала, что он «ведя распутную жизнь, расточает движимое и недвижимое имение свое». Лихой поручик, едва успев получить свою часть из имения отца, сразу продал почти 100 душ крестьян и «сверх всего в разные руки строение, скот, землю, хлеб и экипаж и полученные за сие имение от покупщиков деньги всего до 30 тысяч рублей прожил в течение одного того ж года и притом до осьми тысяч рублей и по распутной жизни своей расточив таким образом то имение продает ныне и последние души».
По просьбе заботливой тетушки над непутевым поручиком была учреждена опека, но это не помогло наставить его на путь истинный. Иван Чихачев спился и умер еще совсем не старым человеком.
В данном случае родственные чувства тетки Замыцкой были вполне искренними, но часто под прикрытием родственной заботы стремились удовлетворить корыстные интересы и под видом опеки завладеть имуществом малолетних сирот.
В 1838 г. скончалась штабс-капитанша Любовь Васильевна Красовская. Она происходила из рода знаменитых Зубовых. Ее отец, надворный советник Василий Николаевич Зубов приходился братом (по отцу) графу Александру Николаевичу Зубову и являлся дядей фаворита Екатерины II князя Платона Николаевича Зубова. Семейство Василия Зубова, не получившего никакого титула, проживало в своем имении селе Меховицы Ковровского уезда. До сих пор там сохранился массивный надгробный памятник темно-серого гранита с именем Любови Красовской. Она вышла замуж за Федота Федоровича Красовского, офицера Шлиссельбургского пехотного полка, который в начале 1820-х гг. размещался на постое в Коврове и Ковровском уезде. У четы Красовских родились дочь Александра и сын Александр. Ко времени кончины их матери детям не исполнилось и по 14-ти лет.
Их тетка, родная сестра покойной матери, капитанша Варвара Васильевна Бурцева приняла опеку над имением сирот и взяла их под свое покровительство.
Но вскоре другая тетка, также родная сестра двух предыдущих, коллежская асессорша Наталья Васильевна Богданович (вдова литератора и книгоиздателя Петра Ивановича Богдановича) решила также осчастливить племянников своим попечением. В письме на имя губернского предводителя князя Александра Борисовича Голицына в мае 1839 г. она писала, что ее сестра В.В. Бурцева плохо печется об опекаемых сиротах и не в состоянии дать им надлежащие дворянам воспитание, «хотя бы и желала дать». А между тем малолетние Красовские находятся «во мраке и праздности» сельской жизни. Сама же госпожа Богданович, по своим словам, была «преисполнена родственной любви к несовершеннолетним сиротам племяннику и племяннице Красовским, а более из душевного сострадания к участи их» и желала «принять обеих под непосредственное свое покровительство».
При разбирательстве, однако, выяснилось, что Наталья Богданович ранее своих собственных сыновей «чрез заключение в городе Санкт-Петербурге в крепость довела их временного до безумия, устранила их от себя, забыв саму природу, а последних двух детей быв попечительницею над их имением оставшимся после отца, довела оное до такого расстройства и увеличения долгов, что правительство продало все без исключения, и несчастная дочь ее умерла, а сын остался самым беднейшим...».
Промотав имение своих детей, Наталья Богданович хотела то же проделать и с имением племянников, но другие их родственники воспротивились и не допустили «покровительства» тетушки-авантюристки.
Даже на губернском уровне всяческие плутни оставались обычным делом. 14 октября 1848 г. во Владимире в своем доме скончался бывший владимирский губернский предводитель дворянства Андрей Петрович Хметевской, уроженец села Березовик Ковровского уезда и ковровский помещик. После кончины этого почтенного и уважаемого в обществе деятеля, вдова Анна Николаевна Хметевская и ее дочь от первого брака, падчерица Хметевского, Анна Петровна Запольская предъявили в местном суде бумаги, по которым покойный, якобы, оказался должен собственной жене 15 тысяч, а приемной дочери — 10 тысяч рублей серебром.
У бездетного А.П. Хметевского помимо жены и падчерицы имелись и другие наследники — двоюродная сестра и тетка, последние потомки угасавшего старинного рода Хметевских. Но вдова и ее дочь решили лишить этих наследников причитающейся им части наследства. Для этого они и вынудили умирающего Хметевского подписать фиктивные заемные письма. Их поведение вызвало сильное негодование в местном обществе. Знакомые покойного говорили, что обе корыстолюбивые дамы плохо ходили за больным, не давали ему денег на лекарства. Даже накануне смерти Хметевской просил у генерал-майора Николая Александровича Бутурлина, жившего тогда во Владимире, 300 рублей серебром взаймы «на выплату долга в аптеку за лекарства».
Подложность заемных писем подтвердил сам тогдашний владимирский губернатор Петр Михайлович Донауров: «...мне известно, что заемные письма от имени Хметевского писаны за два дни [до] смерти его, и что для них в Маклерской книге был пробел».
Ему вторил председатель губернской палаты уголовного суда Колокольцов, в присутствии жандармского штаб-офицера по Владимирской губернии заявивший, что «готов присягнуть, что таковые обязательства были безденежными». Попытки губернского предводителя Сергея Никаноровича Богданова, чрезвычайно учтивого, любезного и утонченного в правилах этикета светского льва решить дело миром оказались безуспешны. Между обществом и двумя корыстными дамами, как отметил посредник, командир стоявшей в губернии кавалерийской дивизии генерал-майор Владимир Строев, «мира быть не может». В конце концов по суду права наследников Хметевского были защищены.
Подчас конфликты в благородных семействах принимали и вовсе курьезный характер, но всегда их причиной оставались деньги. В 1849 г., например, «отдельного Кавказского корпуса юнкер и кавалер», Михаил Гавриилович Бабкин, задолжав и не имея возможности расплатиться, дабы хоть на время отвязаться от назойливых кредиторов, распустил слух, что его родной отец, бывший ковровский уездный предводитель дворянства коллежский асессор Гавриил Михайлович Бабкин умер. А он, Михаил, вскорости получит причитающуюся ему часть отцовского имения и сполна отдаст все долги. Многие поверили, но нашелся один Фома неверующий, не поленился, написал во Владимирскую губернию и получил ответ, что старик Бабкин точно болен, но еще не умер и даже не собирается покидать этот свет, а на сына за преждевременные похороны отца заживо так сердит, что, возможно, и вовсе лишит его наследства. В итоге предприимчивый юнкер попал, под следствие, а коллежский асессор Бабкин от огорчения вскоре действительно умер.

Если даже друг с другом, не считаясь при этом кровным родством, благородные господа ссорились почем зря, то в отношениях к представителям других сословий они и вовсе не церемонились. Даже к священникам подчас у них не было должного почтения. В 1806 г. помещик села Великово на Тальше Ковровского уезда действительный статский советник Василий Иванович Воейков во время охоты потравил поле, принадлежавшее священнику церкви Староникольского погоста Гавриилу Иванову. Когда же смиренный иерей отправился к его превосходительству и попросил возмещения за понесенные убытки, то господин Воейков собственноручно батюшку… прибил, после чего велел лакеям гнать бедного попа вон. Именно в эти годы Великово на Тальше посещал занимавший тогда пост владимирского губернатора князь Иван Михайлович Долгоруков, известный поэт и мемуарист. В своих воспоминаниях он как раз упоминает об этом селе и его помещице середины 1800-х гг.:
«Воейкова Авдотья Алексеевна (жена В.И. Воейкова), женщина добрая и очень романтическая. Ей вздумалось однажды, не будучи со мной знакомой, писать ко мне и просить некоторых моих стихов; я их послал. За сим последовал зов к себе, и я познакомился с нею. Начались доверия и откровенности: она не очень была счастлива со стороны мужа. Знакомство наше оттого укоренилось, сделалось продолжительным и до конца дней ее постоянным: она меня очень полюбила и имела ко мне большую доверенность. Я посещал ее иногда в владимирской ее деревне и там, в унылые дни моего вдовства, посвятил ей стишки под названием «Тальша».
Так в одном и том же месте сентиментальная аристократия читала стихи и спускала священника с лестницы. Подобное отношение к духовенству в то время не было редкостью. А.С. Пушкин тоже отдал дань этому отношению в своей «Сказке о попе и о работнике его Балде». Еще сильнее о духовенстве, а равно и о чиновниках из приказных, поэт выразился в стихотворении «Городок», написанном в дни лицейской юности в 1815 г.:
...Попов я городских
Боюсь, боюсь беседы,
И свадебны обеды
Затем лишь не терплю,
Что сельских иереев,
Как папа иудеев,
Я вовсе не люблю,
А с ними крючковатый
Подьяческий народ,
Лишь взятками богатый
И ябеды оплот.

Отношение к крепостным

К своим крепостным помещики относились по-разному, в меру своей испорченности и деспотизма. Среди ковровских помещиков встречались и гуманные господа, но извергов уездного значения также встречалось немало. Если Салтычиха или орловский помещик Шеншин (весьма усовершенствовавший у себя в имении пыточное дело) получили в истории России геростратову славу, то местные примеры сравнительно малоизвестны. Считается, что в XIX веке уже не было такого вопиющего произвола со стороны помещиков по отношению к крепостным. Но, несмотря на перемену века, нравы изменялись туго.
Вот как обстояло дело в Ковровском уезде в 1826-1827 гг. Здесь отличилась жена бывшего Ковровского предводителя дворянства, отставного гвардии подпоручика Сергея Алексеевича Безобразова Устинья Яковлевна. В своих имениях в сельцах Княгинино и Кижаны она самым жестоким образом обращалась с дворовыми людьми, наказывая их жестокими побоями. Провинившихся слуг по ее приказу привязывали во дворе к столбам и держали по четверо суток. Непокорных служанок госпожа заставляла лизать соль с раскаленной сковороды, создавая для них подобие геенны огненной еще в этом мире. Одну из дворовых девок за какую-то ничтожную провинность барыня забила до смерти. А когда избитая девочка умерла, помещица, не испытывая никаких душевных мук, приказала своим холопам ночью вынести труп в лес и там похоронить без церковного отпевания, как собаку.
Этот случай вскоре стал известен губернскому начальству и даже дошел до Петербурга, но Устинья Безобразова не понесла никакого наказания. Уездные чиновники, бывшие во многом обязанными семейному клану Безобразовых, спустили дело на тормозах. Над имениями Безобразовой в сентябре 1827 г. была учреждена опека, а потом помещицу вынудили продать свои владения во Владимирской губернии. После того она переехала в другое свое имение в Данковском уезде Рязанской губернии, где и жила припеваючи. В отличие от некоего жестокосердого господина, о котором писал Болотов, Безобразовы отнюдь не стали предметом бойкота со стороны местного благородного общества. Ее сын Иван Сергеевич Безобразов позже 34 года был ковровским уездным предводителем дворянства.
Жестокое обращение с дворовыми людьми встречалось тогда в Ковровском уезде нередко. Лишь немногие, самые вопиющие случаи становились предметом разбирательства уездного суда и земской полиции, но и тогда обычно все кончалось ничем. В том же 1827 г. крестьяне и дворовые села Петровского на Уводи ковровского помещика действительного статского советника Николая Федоровича Пасынкова подали жалобу на своего господина не только в уездные инстанции, но и в Петербург. По именному повелению императора Николая I во Владимирскую губернию был послан доверенный флигель-адъютант государя полковник Александр Александрович Кавелин, младший брат титулярного владимирского губернатора Д.А. Кавелина. Но ковровские чиновники даже такому чрезвычайному следователю осмелились чинить всяческие препятствия в разборе дела.
В результате раздраженный такими препонами Кавелин покинул губернию, а дело кончилось практически ничем. Однако, по ковровским чиновникам все-таки слегка прошлись. Уездный судья А.Я. Савоини вместе с заседателями и секретарем П.В. Ивановым были преданы суду Владимирской губернской палаты, «которая, найдя медленность и упрямство в решении дела и неосновательные представления, по которым хотели взойти в преследование следствия...» присудила каждого из них к штрафу в 100 рублей и сделала им выговор «с подтверждением, чтобы впредь на подобные действия не отважились».
Помимо явных наказаний, господа помещики порой не давали покоя своим крепостным и иного рода домогательствами. О крепостном гареме Михаила Култашева и совращении им солдатской жены уже писалось выше. Одним из примеров подобного рода был случай в 1832 г. с бывшим ковровским городничим Павлом Петровичем Сыровацким. Ветеран суворовских походов, заслуженный боевой офицер, он на старости лет не устоял перед сладостными утехами помещичьего быта. У себя в усадьбе он завел уединенный домик, куда под разными предлогами заводил своих дворовых и крестьянских девок.
В конце концов история его сластолюбивых похождений получила огласку. Ковровский уездный суд вынужден был рассматривать дело «О надворном советнике Сыровацком, судимом по подозрению в блудном растлении многих девок».
После неторопливого разбирательства судьи справедливо решили, что невинность пострадавшим девкам все равно не возвратишь, да и чего там с крепостными церемониться. Кто, мол, не грешен. Никакого наказания Сыровацкий не понес.

Часто крестьяне, видя полное потворство властей их господам, отвечали на помещичьи злоупотребления открытым проявлением недовольства и неповиновением. В 1826 г. взбунтовались крестьяне в имении княгини Вяземской сельце Каменово, в 1827 г. в имении помещика Засецкого в селе Ряполово Ковровского уезда (ныне в Южском районе Ивановской области). Иногда власти, несмотря на всю свою сословную солидарность с помещиками, вынуждены были принимать какие-то меры, умерявшие барский произвол, понимая, что одними репрессиями и бездействием порой ничего добиться нельзя.
Так, в 1815 г. Владимирское Губернское правление рассматривало дело «О жестоком обращении помещика Лодыгина с крестьянами»; в 1834 г. то же правление вынуждено было оказать продовольственную помощь крестьянам Ковровской помещицы Муравьевой, пострадавшим от стихийных бедствий (и, в не меньшей степени, от своей барыни). В 1846 г. расследование «по жалобам дворовых людей на своего помещика Пожарского» окончилось установлением опеки над его имением. В 1854 г. власти вынуждены были принять специальные меры для помощи крестьянам ряда помещиков (Кашинцевых, Меркуловых и других), которые вынуждены были заниматься нищенством, чтобы прокормиться.
Иногда крестьяне решались даже на убийство помещиков. 2 сентября 1812 г. в своем имении сельце Княгинино был убит бывший ковровский уездный предводитель дворянства надворный советник Аркадий Петрович Рогановский. Как писал князь И.М. Долгоруков о Рогановском, «собственные его люди убили его до смерти». Трое дворовых людей Рогановского, обвиненные в убийстве, в 1814 г. были сосланы в каторжную работу навечно. В 1821 г. ковровский помещик Алексей Афанасьевич Голенкин был убит выстрелом в окно своего кабинета. Стрелявшего так и не нашли. 21 сентября 1842 г. неизвестными «злодеями» был убит помещик деревень Клюшниково и села Велико во, что в Медушах, Ковровского уезда отставной подполковник Георгий Карлович Сонн.
Особенно много шума наделало убийство коллежской асессорши Софьи Аркадьевны Федоровой в ночь с 18 на 19 апреля 1849 г. в ее имении сельце Хреново Ковровского уезда. Так как ее крестьяне никогда не только не бунтовали, но даже жалоб не приносили, то обстоятельства се смерти вначале представлялись загадочными. Помимо полиции следствие производили владимирский губернский предводитель дворянства С.Н. Богданов и губернский штаб-офицер Корпуса жандармов Богданов. Выяснилось, что С. А. Федорова жила тихо, крестьян своих излишней работой не обременяла. Но была у нее своя странность. В материалах следственного дела отмечалось: «Как женщина старая, притом же небрежно воспитанная на руках мамок из дворовых женщин, не была изъята свойственных им предрассудков: верила гадальщикам, колдунам, окружила себя ими, отыскивая подобных ворожей, посредством их думала обогатиться... Характера была хотя и вспыльчивого, но незлого...».
Ковровский предводитель дворянства И. С. Безобразов подал свое мнение по поводу происшедшего. Он писал об убитой: «...Думаю, что жалкие се свойства, управление хотя нестрогое, но бестолковое и, наконец, существующая в то время холера, дающая возможность скрыть преступление, были причинами насильственной смерти Федоровой».
Постепенно все прояснилось. Оказалось, что помещица стала жертвой собственных дворовых людей. Две женщины, Авдотья Сергеева и Авдотья Федорова, и племянник первой — также дворовый человек Василий Егоров решили убить свою госпожу за то, что она определила их в дворовые, оторвав от привычной крестьянской жизни. Вечером 18 апреля заговорщики, словно гвардейцы при Павле 1, стали обсуждать планы убийства. Авдотья Сергеева «советывала Василию удавить барыню веревочкой». Но предусмотрительный Василий отвечал, «что веревочкой душить неудобно, потому что останется знак, а лучше удушить подушкой». Тогда, мол, можно будет свалить все на холеру. Так и поступили. Ночью, войдя к барыне в горницу, Василий, Егоров накинул спящей «подушку на голову, потом халат и задушил ее».
Виновные сознались в убийстве и были присуждены к наказанию плетьми и бессрочной каторге.

Зачастую целые селения Ковровского уезда в глазах помещиков пользовались самой дурной репутацией. Вот, например, какую характеристику дал самому крупному селу уезда Лежневу (ныне райцентр Ивановской области) князь И.М. Долгоруков в 1813 г.:
«... Вот картина этого местечка. Обыватели составляют народ самой озорной, какой только отыскать можно во всей Владимирской провинции: воры, гуляки, делатели фальшивых денег; тут все ведется. Нередко ловили жителей Лежневских на разбоях, и они до того отважны, что один раз во время моего объезда по Губернии я наехал на свежие следы их грабежа и двух человек тогда же, почти при мне поймали среди бела дня. В таком селении неприятно ночевать да и без всякой власти...».
В любом случае произвол помещиков над своими крепостными приводил к печальным последствиям. В конце концов, все могло произойти наподобие того, как описывал А. С. Пушкин судьбу помещика-тирана. Тот хотел насильственно облагодетельствовать своих крестьян, приучив их к тяготам и лишениям подневольной жизни, но «был убит своими крестьянами во время пожара».

/Н.В. Фролов Э.В. Фролова. Ковровский край Пушкинской поры. 1999./
Бытовая картинка из эпохи крепостного права Владимирской губернии 1852 г.
Дело помещицы Полуэктовой 1806 г., деревни Назарихи, Вязниковского уезда
Крепостной театр шуйской помещицы Екатерины Ивановны Барсуковой
Крепостной театр меленковского помещика Николая Никитича Названова
Отмена крепостного права в 1861 г.

Copyright © 2017 Любовь безусловная


Категория: Ковров | Добавил: Jupiter (13.04.2017)
Просмотров: 144 | Теги: Ковровский уезд | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Поиск

Владимирский Край

РОЗА МИРА

Меню

Вход на сайт

Счетчики
ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика