Главная
Регистрация
Вход
Воскресенье
16.12.2018
11:29
Приветствую Вас Гость | RSS


ЛЮБОВЬ БЕЗУСЛОВНАЯ

Мини чат

ПРАВОСЛАВИЕ

Славянский ВЕДИЗМ

Оцените мой сайт
Оцените мой сайт
Всего ответов: 551

Категории раздела
Святые [134]
Русь [11]
Метаистория [7]
Владимир [989]
Суздаль [316]
Русколания [10]
Киев [15]
Пирамиды [3]
Ведизм [33]
Муром [336]
Музеи Владимирской области [56]
Монастыри [5]
Судогда [5]
Собинка [50]
Юрьев [118]
Судогда [37]
Москва [42]
Покров [74]
Гусь [104]
Вязники [189]
Камешково [54]
Ковров [279]
Гороховец [78]
Александров [166]
Переславль [95]
Кольчугино [38]
История [16]
Киржач [42]
Шуя [86]
Религия [4]
Иваново [39]
Селиваново [14]
Гаврилов Пасад [8]
Меленки [31]
Писатели и поэты [9]
Промышленность [60]
Учебные заведения [27]
Владимирская губерния [24]
Революция 1917 [44]
Новгород [4]
Лимурия [1]
Сельское хозяйство [73]
Медицина [22]
Муромские поэты [5]

Статистика

Онлайн всего: 20
Гостей: 20
Пользователей: 0

 Каталог статей 
Главная » Статьи » История » Владимир

Город Владимир, улица Вознесенская

Город Владимир, улица Вознесенская

Вознесенская улица идет от пересечения ул. Новогончарная, Летнеперевозинская и Гоголя в южном направлении, в основном частный сектор.
Названа в честь расположенного на ней храма Вознесения Господня. Переименована и названа ул. Щедрина постановлением президиума горсовета от 24.12.1927 г.
Решением Горсовета от 19.09.1990 года переименована и названа ул. Вознесенская.

«Вознесенская улица (260 с.) кривая, от Золотых ворот к Вознесению, на ней пятиоконные чиновничьи дома; при повороте отделяет две покатые улицы:
1) Николо-Галейская, редко застроенная, посредине двоится к городской водокачке и к церкви Николы Мокраго;
2) съезд к Гончарам, почти безлюдный – сады и заборы» (Субботин А.П. 1877 г.).

«Дирекция Народных Училищ (Вознесенская ул., д. Беллюстина).
Директор — дейст. стат. сов. Всеволод Констант. Беллюстин. Делопроизводитель — тит. сов. Сергей Николаевич Невиандт» (Календарь и памятная книжка Владимирской губернии на 1916 год).


Фрагмент карты 1899 г.

Вознесенская ул. от Гончарного п. до Вознесенской церкви (1899 г.). Правая сторона: 2. Дом Фокина, 4. Дом Пестова, 6. Дом Ромейковой, 8. Дом Ромейковой, 10. Дом Холуйской, 12. Вознесенская церковь (на середине улицы).


Улица Вознесенская, д. 4

Улица Вознесенская, д. 6

Улица Вознесенская, д. 8

Улица Вознесенская, д. 10

Улица Вознесенская, д. 10а

Улица Вознесенская, д. 10г

Улица Вознесенская, д. 14

Вознесенская ул. от Летнеперевозинской ул. до Вознесенской церкви (1899 г.). Левая сторона: 1. Дом Корицкого (В 1895 г. Епархиальный архитектор Николай Дмитриевич Корицкий переехал в собственный дом, на углу Вознесенской улицы и площади.), 3. Дом Стодольской, 5. Дом Ежевой, 7. Дом Лебедевой, 9. Дом Сабурова, 11. Дом Сабурова, 13. Дом Понырко, 15. Дом Вознесенской церкви, 17. Дом Вознесенской церкви, 19. Дом Крыловой, 21. Дом Тидебель.


Ул. Вознесенская, д.1

Владимирская областная общественная организация Еврейский Общинно-Благотворительный Центр «Хэсэд-Озер». г. Владимир, ул. Вознесенская, д.1, тел: (4922) 32-43-76, E-mail: hesed@hesedozer.vladinfo.ru, Директор: Кроль Марина Михайловна.
Местная еврейская религиозная организация города Владимира «Ха-Поэль Ха-Мизрахи» (КЕРООР).. г. Владимир, ул. Вознесенская, д.1, тел: (4922) 32-43-76, E-mail: hesed@hesedozer.vladinfo.ru , mizrachi@mail.ru, Председатель: Длинс Есель Лейбович, Исполнительный директор: Кроль Марина Михайловна.
Воскресная школа (КЕРООР). г. Владимир, ул. Вознесенская, д.1, тел: (4922) 32-43-76, E-mail: hesed@hesedozer.vladinfo.ru, Руководитель: Савельева Элеонора Владимировна.
ЕАР. г. Владимир, ул. Вознесенская, д.1, тел: (4922) 32-43-76, E-mail: hesed@hesedozer.vladinfo.ru, Координатор: Кроль Марина Михайловна.
Отделение ООО «РЕК». Адрес: г. Владимир, ул. Вознесенская, д. 1, Лидер: Бакалейник Григорий Абрамович.


Улица Вознесенская, д. 3

Улица Вознесенская, д. 5

Улица Вознесенская, д. 5а

Улица Вознесенская, д. 11

Улица Вознесенская, д. 15

***

/О.Г. Ручко «Родная улица» Краеведческий альманах «Старая Столица» выпуск 7./
Вяз у ворот на Щедрина —
Могучий ствол, листва густая -
Разбрасывает семена,
Что нынче в сердце прорастают.
Напоминают о поре,
Когда мы искренними были,
Вон адрес рая на коре:
«Год шестьдесят второй. Владимир».
Сейчас, как и встарь, улица эта называется Вознесенской, а во времена моего детства и юности она именовалась улицей Щедрина. Помнится, кипели споры: то ли название дано было в честь великого писатели-сатирика, то ли в память о местном полузабытом революционере. Мы же тогда в эти споры не вникали, для нас она была просто Щедринкой - так, с ударенном на первом слоге называли улицу и взрослые, и дети, и это как нельзя более точно выражало её сущность: улица наша действительно была щедрой - на тёплые дождики летом, высокие снега зимой, на добрых соседей, хороших друзей. а главное улица давала нам, детям, чувство полной защищённости. Знали: вот пробежишь короткую дорогу от Золотых ворот, минуешь развилку - Летнеперевозинская, Гоголя, Гончары и ты дома... Спуск был выложен гладким выпуклым булыжником, казавшимся цветным, - да он и был цветным, когда после дождя сиял под ногами яркими переливами. В конце 50-х годов улицу закатали в асфальт. Мы, дети, глупо радовались и едкому запаху битума, и работе невиданного ранее катка, и новому дымящемуся покрытию. Но вскоре асфальт потускнел, покрылся трещинами и, как ни странно, сделал улицу грязной: дождевая вода застаивалась лужами, а не уходила, как прежде, в песок между отполированными булыжниками. А потом оказалось, что коленки на асфальте стали сдираться ещё чаще и больнее и велосипедные звоночки перестали потренькивать сами собой, и навеки сгинул наш любимый камень - округлый, светло-жёлтый, с выбитыми на нём непонятными значками-буковками. К сожалению, не помню сейчас, что это были за буквы всё скрыто под бесчувственной щебёнкой...
Щедриной было две: верхняя, заканчивающаяся церковью, и нижняя та спускалась дальше, к старой лестнице... Мы, жители той и другой, не были врагами: вместе играли, учились в одних классах, но всё равно мальчишки из-под горы, завидев соседей, кричали: «Атас, верхние купаться идут!» И обстреливали нас бузиной из трубочек дягиля. На нижней улице было два притягательных места: старая рассохшаяся лестница, ведущая к железнодорожному переезду, далее к реке, и ещё так называемая Пашка - площадка справа за церковью. Она была покрыта высокой травой и заканчивалась головокружительным склоном, на вершине которого был смастерён высокий дощатый трамплин. Только отчаянные смельчаки отваживались скатиться с него на лыжах, для остальных же этот трамплин был местом тайных встреч и бесконечных игр - под его навесом-укрытием уютно было и в знойный полдень, и в дождь, и в холодные ветреные дни. А со склона мы едва ли не ежедневно скатывались вниз: летом - кувырком по горячей траве, а зимой - проваливаясь по пояс в глубоком снегу. Пять минут и ты в Сосенках...


Улица Вознесенская, д. 14б. Парк-отель "Вознесенская слобода"

Сейчас на месте нашей Пашки - роскошный парк-отель под названием «Вознесенская слобода», который, как пишут в рекламном буклете, «предоставляет пять уникальных площадок для непринуждённого отдыха, встреч с друзьями и коллегами, проведения праздников и корпоративных мероприятий, свадеб, семейных торжеств и уединённых свиданий».


Церковь Вознесения Господня. Ул. Вознесенская, д. 14а.

Ровно посередине улицы, соединяя обе её части, возвышался Вознесенский храм. В то время на нем не было крестов, облупленные стены скрывались за высоким забором, и располагалась там фабрика, которую все называли «босоножечной». Готовой продукции этого заведения я ни разу не видела, зато помню, с каким восторгом мы встречали редкие грузовики, везущие сырьё, и потом выпрашивали на проходной глянцевые кусочки цветной клеёнки - из неё и шили, видимо, те самые босоножки. А церковь - хоть и без алтаря, хоть и дрожащая от грохота станков - всё-таки, как я понимаю теперь, никогда не умирала. Любой житель постарше, выходя из дома, непременно крестился в её сторону, а в праздники наши бабушки просили сторожа открыть ворота, молились у входа и целовали углы осквернённого храма.

На верхней Щедринке стояли ряды домов - каждый был особенным, и особенными были жившие в них люди. Назывались дома не по номерам, а по именам их владельцев. Так, например, около шестого, дома Емельяновых, лежал огромный валун, на нем с утра до вечера сидел суровый с виду дед Матвей - борода впрозелень и неподвижный взгляд в пространство. Ребятишки, пробегая мимо, опасливо на него поглядывали и на всякий случай суеверно зажимали кулаки. Прямо через дорогу, в доме Лошаковых, жила одинокая приветливая женщина. На лето к ней приезжала внучка Лара из Москвы, и не было большего счастья, чем играть в дождливые дни на их большой террасе. Этот дом и сейчас стоит почти неизменённым, только давно уже сменил хозяев.
В одном из верхних домов какое-то время проживала на съёмной квартире Нина Сергеевна Фиолетова, духовная дочь, а впоследствии - келейница святителя Афанасия (Сахарова). Она встречалась с моей бабушкой в Троицком храме, была школьной подругой, а потом и сослуживицей моей будущей свекрови, но обо всём этом я узнала лишь десятилетия спустя, когда стала посещать >Спасо-Никольский храм, в котором Нина Сергеевна находилась неотлучно. Она помогаю обустраивать церковь, в свои почти девяносто алтарничала, пела на клиросе, выполняла многие хозяйственные поручения. Каждого встречала приветливо, была готова на долгий разговор и с постоянными прихожанами, и с людьми, случайно забредшими в храм. Вспоминаю, каким счастьем было изредка сопровождать ее на добросельскую почту за получением пенсии - говорить по дороге о красоте и силе православного богослужения, вспоминать общих знакомых. В ее пухлом синодике, который она прочитывала каждый вечер, были, как оказалось, имена и ушедших родных моего мужа, и некоторых «щедринских» жителей, и даже имена людей не только обижавших, но и не раз предававших ее. Так Нина Сергеевна всей жизнью своею давала пример щедрости прощения, подлинного добросердечия, любви к Богу и людям. А главное, она укрепляла меня в вере. Знаю, не меня одну.


Улица Вознесенская, д. 8

Маленький дом № 8 принадлежал семье Ромейковых. Во времена моего детства там проживала только последняя представительница известного дворянского рода - Наташа. Мать ее, Мария Александровна Ромейкова-Шуранова, преподавала когда-то немецкий и французский языки в гимназии; она умерла в 1957 году, но на улице ещё долго вспоминали и ее саму, и ее молчаливого мужа. Жители улицы верили в одну романтическую историю: поговаривали, что ромейковский дом был построен самим Владимиром Храповицким. Ему якобы принадлежал на Летнеперевозинской особнячок, сад которого сливался с щедринскими садами, и Храповицкий, желая ежедневно видеть Марию Александровну, быть поближе к ней, возвёл этот дом и уговорил Ромейковых в нём поселиться. Не знаю, было ли это правдой, но всем нам хотелось верить в эту красивую легенду.
Наташа жила одиноко, никто и никогда не встречался на низком ромейковском крыльце, окна всегда были затянуты не пропускающей свет тканью, и мы, признаюсь, этого дома немного побаивались - казалось, что за тёмными окнами скрывается какая-то тайна. Сама же Наташа (так называли мы её вслед за взрослыми) была человеком улыбчивым, приветливым, и, помню, каждую зиму выходила на лыжную прогулку - в тёплой байковой куртке-ковбойке с начёсом, коричневых шароварах, с огромными бамбуковыми палками в руках. Наш двор примыкал к ромейковскому, прямо у забора с той стороны было что-то вроде помойки, куда Наташа из года в год выбрасывала ненужные вещи, и мы частенько делали подкопы, извлекая на свою сторону старинные флаконы, цветные стёклышки, осколки тонкого фарфора. А повезёт - так и побитую головку старой фарфоровой куколки. Две бутылки тёмного стекла необычной формы до сих пор хранятся в моём доме...


Улица Вознесенская, д. 5а

Дом Навариных-Полосиных стоит неизменённым до сих пор, и доныне украшают козырёк его крыльца две знакомые с детства уточки. А вот соседнего строения уже давно нет - новый особняк разместился на месте знаменитого шубинского дома. Тётя Фроня Шубина проживала там с довоенной поры. Четырнадцатилетней девчонкой пришла она в лаптях в город и устроилась нянькой в какой-то состоятельной семье. Потом вышла замуж, но муж Степан погиб в самом начале войны, и тётя Фроня осталась одна с тремя малолетними сыновьями. Средний - Женя - был добрым, известным в городе дурачком: говорили, что несчастье с ним случилось в младенчестве, когда корзину, в которой он лежал, опрокинула свинья, и долго катала мальчики по двору, пока не подбежала испуганная мать. Так или иначе, но Женя вырос безнадёжно больным. Работал он грузчиком в одном из «Гастрономов», ходил вразвалочку и не умолкал ни на минуту. Любил подходить к играющим ребятам, делал замечания, призывал учить уроки - к чести сверстников, никому из нас даже в голову не приходило подсмеиваться над беднягой. До сих пор помню некоторые Женины «афоризмы»: «Физически болят нервы», - жаловался, например, он. «Своего ума не вложишь» «Учите уроки, а то станете лакогаликам», - призывал играющих ребят. В середине семидесятых он неожиданно пропал и каким-то чудом вернулся домой только через месяц уже совсем «плохим», навсегда замолчавшим. Жили Шубины бедно, но тётя Фроня каждое лето приносила мне первую клубничку со своего огорода, а зимой в нашей семье появлялись вкуснейшие шубинские мочёные яблоки и квашеная капуста. Сам дом тоже был запущенным, бедным, но хранил следы совсем другой жизни: ряд комнат анфиладой, расписной кафель печей, кожаный диван с полочками, часы в чёрном резном футляре и, наконец, дубовый буфет с бесконечным количеством не открывающихся ящичков. Всё старое, потёртое, кривобокое. Мне приходилось и ночевать в этом доме - только там слышала я сверчка... Нередко к тёте Фроне приходила старшая сестра Ольга. Она жила в глубине Толстовского переулка, что за Пятницкой церковью, а давно умерший муж её был когда-то известным в городе поваром. У меня на кухне висит в рамочке старое меню - выцветшее от времени, написанное от руки, украшенное бесхитростными вензелями. Составил его тот самый повар, Павел Китайцев; обед готовился в честь приёма губернатора, рассчитан был на 25 человек и включал в себя «супъ рояль, пирожки разные, филе годаръ. стерляди паровые, пуншъ аля тлясъ, жареные каплуны и рябчики, спаржа авернуа, шарлотъ империалъ, фрукты». А состояться должно было это пиршество 14 марта 1903 года... В доме Шубиных о «шарлоте империалъ» не слыхивали, там угощались очень вкусными «темными» щами и пшенной кашей из печи.
Слышала, что в начале ХХI века при рытье котлована на месте разрушенного шубинского дома был обнаружен клад - монеты и церковная утварь. Знала бы несчастная тётя Фроня. и зимой и летом носившая единственную свою плюшевую жакетку, какие богатства скрывались у нее под ногами... Умерла она в тот год. когда вновь открыли Вознесенскую церковь, и, наверное, была первой, кто провёл там перед отпеванием всю ночь...


Улица Вознесенская, д. 10

Мы же с мамой и бабушкой проживали в доме № 10. Сейчас фасад забран серой пластиковой рейкой, а в то время это был обычный старый дом - «низ каменный, верх деревянный». До революции он принадлежал людям, по всему видно, зажиточным: наверху было широкое итальянское окно, лестницу украшали резные балясины, по краям ступеней шли латунные кольца для ковров. На трёхметровой высоты потолках красовались лепные розетки, а печные дверцы были отлиты из чугуна и украшались - одна диковинными растениями, другая киверами и скрещенными шпагами. Можно было повернуть в дверце рычажок, тогда сдвигалась невидимая задняя пластина и в лепестках чугунных цветов появлялись овальные дырочки, сквозь которые был виден бушевавший в печке огонь. Как хотелось мне при переезде вырвать эти заслонки и фигурные дверные ручки, как хотелось свинтить шары с бабушкиной кровати! Не смогла: рука не поднялась что-то варварски разрушить в родном доме. Это сделали другие - и выбросили всё как никому не нужный хлам... В пятидесятые-шестидесятые годы дом этот назывался «ореховым»: на верхнем этаже, кроме нас, жили Ореховы - две старушки-сестры, муж одной из них, говорливой Паши, их глухонемая приемная дочь и внучка Валентина. Тётя Паша (сейчас понимаю, не такой уж и старой она была) отличалась отменным здоровьем и частенько спрашивала: «Как хоть это голова-то болит, расскажите...». Ежегодно Великим постом приходили к ним странницы. Помню одну из них, которую все называли «Пашей с домом», - весь свой «дом», весь немудрёный скарб носила она с собой, в сумках наперевес. Оставалась на ночевку у Ореховых, и, помню, я заходила к ним слушать её вольные пересказы житий святых и песни-речитативы. «С Богом я вечор сидел, нынче ж смерти зрю удел...», затягивала она, и тётя Паша тоненьким голоском подхватывала: «О, горе, горе мне, горе мне великое!..»
Нижний этаж занимали Берманы: глава семьи с новой женой и его дети от первого брака - Виктор и Рая. Был Берман директором той самой «босоножечной» фабрики, и я его почти не видела: уходил на работу ранним утром и возвращался затемно. Не помню ни облика его, ни имени, знаю только, что благодаря именно этому человеку улица была обсажена шумящими до сих пор липами. Потом Бермана отозвали на работу в Москву, а в квартиру на первом этаже переехали Столетовы. Евдокия Алексеевна происходила из рода купцов 2-й гильдии Королёвых (им принадлежал когда-то дом, и поныне стоящий рядом с центральным банком), а муж её был из тех самых Столетовых, которые прославили и город наш, и нашу страну. Внучка Евдокии Алексеевны, Наташа, была моей ровесницей, и мне посчастливилось часто бывать в их доме: необычная мебель, портреты предков на стенах, старые книги, тяжёлое столовое серебро... Это благодаря Евдокии Алексеевне и ей дочери Лидии Константиновне запушенный сад под окнами превратился в настоящий, как они его называли, «зеленый уголок», где можно было спокойно почитать, поговорить, попить чаю с пенками только что сваренного тут же варенья. Необычайно радовало ещё и то, что в «зелёный уголок» все проникали, минуя дверь, - через окошко...
А в щель между заборными досками можно было наблюдать за уличными событиями. Впрочем, улица тогда ничего ни от кого не скрывала: жизнь соседей проходила на виду, там в то время не было чужих. Почти родными были соседи, «своей» была «почтальонка» Нина, которая, доставив корреспонденцию, не уходила поспешно, а обязательно подсаживалась к бабушкам на лавочках и поддерживала их разговоры. «Своей» была Тамара Павловна, женщина, приходившая раз в месяц снимать показания электросчётчиков. А что уж творить об участковом враче - незабвенной Клавдии Семёновне Овечкиной! Придя по вызову в одну из квартир, она обязательно обходила всех соседей выслушивала жалобы и измеряла давление.
Помню одно жаркое лето: в комнатах невозможно было заснуть от духоты, и вся улица укладывалась спать во дворах. Сначала шумно, весело располагались на набитых соломой матрацах, потом до полуночи перекрикивались через заборы. Кстати, о щедринских дворах. На первый взгляд, все они были похожими: густая гусиная травка, перемежающаяся островками нашей любимой травки со сладковатыми плодами-лепёшечками, а на этом мягком зелёном крошеве - ряды поленниц, покосившиеся сараи, обязательный дощатый домик уборной где-то в уголке... И вот при таком одинаковом наборе все дворы были настолько разными, что наиграться в них было просто невозможно.
Играли мы и на улице, на проезжей её части, не опасаясь ни чужих людей, ни летящих автомобилей. Днем улица была пустынна, из машин - только редкий грузовик, везущий сырьё на фабрику, да синий «Москвичонок» отца Василия - священника, снимавшего угол в доме № 10а. Иногда, к нашей радости, на верху горы останавливалась лошадь старьёвщика. Мы носили к нему старые утюги, сковородки, тряпьё, а взамен получали липких сахарных петушков и яркие недолговечные шарики на резинке. Когда-то, смутно помню, многие жители улицы заводили коз и коров. Стадо с утра уводили пастись в пойму, а вечером всей улицей встречали нагулявшихся Зорек и Бурёнок. Потом по известному указу-постановлению держать скотину в городе было запрещено, хозяйки с причитаниями отвели своих любимиц на бойню, а вот петухи голосили по улице ещё долго...
Азартная, до самых сумерек, наша игра (лапта, «вышибалы», «Штандар») часто прерывалась: то подойдет Женя Шубин и начнет донимать, упрекая за невыученные уроки, то привезут кому-то дрова, то потянет из ближнего огорода дымком - начнут печь на костре картошку, то тётя Паша Орехова высунется из окошка и попросит сбегать в «лавочку» за хлебом... А то появится неожиданно нарядно одетая женщина - мама моего одноклассника Саши Гринвальда. Звали ее Антониной Матвеевной, и была она учительницей - преподавала домоводство в одной из школ. При ее молчаливом появлении мальчишки заправляли выбившиеся из-за пояса рубашки, девочки приглаживали волосы. Антонина Матвеевна смотрела строго, а однажды пригласила нас к себе во двор и там, на сваленных в кучу бревнах, показала, как правильно пришивать пуговицы.
Ни одно лето не обходилось без лазания по соседским садам. Огород был у каждого, но чужая морковка казалась, конечно же, слаще, репа - желтее, яблоки - румянее.


Дом, где жил краевед Л.С. Богданов (ул. Вознесенская, 10а).

В один только сад мы не проникали никогда - и не потому, что боялись не похожих на других хозяев - Богдановых, а просто потому, что каждое утро на штакетине богдановского забора нас непременно ждала большая холщовая сумка, набитая то сливами, то яблоками, то крыжовником. Иногда появлялись там даже пряники, завёрнутые в газету. Знали: это Пётр Иванович с утра спустился в сад и приготовил для ребят угощение. А каждую весну нас ждала ещё одна радость: тот же Пётр Иванович приставлял к крыльцу лестницу и подновлял свежей краской дерущихся петушков, украшавших верх входной двери. В то время из всех Богдановых только Пётр Иванович казался понятным и доступным. Остальные жители этого дома (он и ныне стоит под тем же номером 10а) были загадочными существами из другого мира. Наверху жила Екатерина Семёновна с супругом, а нижнюю половину занимала семья её сестры Марии и брат - Леонид, известный в городе краевед. Забегая вперед, признаюсь, что именно Леонид Семенович отговорил меня от поступления в историко-архивный институт. Показывал редкие книги и открытки, увлекал рассказами о прошлом владимирских улиц - и в то же время горячо отговаривал, почти запрещал заниматься своим любимым делом. Причина этого остаётся загадкой: то ли он выполнял просьбу моей мамы, боявшейся отпускать дочь в Москву, то ли всё никак не мог забыть своего страшного, дикого ареста в тридцатых годах и продолжал считать краеведение опасной наукой...
Однажды я сорвалась с забора и распорола живот ржавым гвоздем. Идти домой боялась, и неожиданно кто-то из Богдановых, проходящих мимо, завёл меня к себе. Так я впервые попала в дом с дерущимися петушками. Мария Семёновна обработала рану йодом и заклеила неведомым мне тогда пластырем. Потом, кажется, пили чай, о чём-то говорили, но запомнились мне только непривычный сладковатый запах старинных вещей и ещё блеск - блестели дверные ручки, шпингалеты на окнах, плитки печного кафеля, стёклышки многочисленных вазочек и графинов.
С этого дня и началось моё знакомство с Леонидом Семёновичем, продолжавшееся долгие годы. Он одобрял мою детскую страсть к чтению, и сейчас думаю, что, может быть, я специально усаживалась на виду с книжкой, чтобы увидеть, как Леонид Семёнович, проходя мимо, приподнимет в приветствии шляпу и проговорит хриплым своим голосом: «Здравствуйте, Олечка! Всё читаете? Это хорошо...».
Был, впрочем, ещё один человек, который меня, десятилетнюю девчонку, называл на «вы». Это была Берта Абрамовна Коиль. Когда-то Коилям принадлежал дом на перекрёстке Дворянской и Куткина переулка (ул. Гоголя), в котором ныне располагается Областной дом работников искусств. В подвальном этаже размещались типография И.С. Коиля и переплётная мастерская, а остальное помещение было жилым. Так вот, после революции семья распалась, и Берта Абрамовна оказалась в Коврове, работала там стоматологом в детской поликлинике. Моя бабушка, прошедшая после раскулачивания и Магнитку, и скитания по всей стране, обосновалась, наконец-то, в том же Коврове и чудом устроилась нянечкой в зубной кабинет. Это может показаться странным, но они - опытный врач и беглая беспаспортная санитарка - по-настоящему сдружились. После переезда бабушки во Владимир Берта нередко приезжала к нам, гостила в доме неделями. Своих детей у неё не было, и она много времени проводила со мной: мы гуляли по Владимиру, я слушала её рассказы о старом городе, о её семье, любимом брате Якове, о гимназии, в которой она училась. Это Берта Абрамовна учила меня внимательному отношению к родным, это она, заботясь о моей осанке, заставляла подолгу маршировать с палочкой, продетой через согнутые локти… Потом Берта уехала навсегда к брату в тогдашний Куйбышев, и остаётся только жалеть о том, что мне не удалось сохранить ни одного из её умных, подробных писем.
...А к одинокому Леониду Семёновичу иногда приезжала гостья. Мы знали: зовут её Лидия, она из Иванова, и с Леонидом Семёновичем у них давняя сердечная связь. Была она хромоножкой, да и сам щупленький Богданов не был красавцем, но когда они шли вдвоём под шелестящими липами - она в ярком шёлковом платье с высокими плечиками, он в костюме и вечной своей соломенной шляпе от них невозможно было оторвать глаз. Не припомню, встречала ли я в те времена пару красивее...
Остальные же Богдановы так и остались для меня волшебной притягательной загадкой. Помню, как я замирала в своём огороде (забор был общим с богдановским), слушая, как вся семья, собравшись под яблоней, читает вслух. Чтения эти летом были почти ежевечерними, и позднее, в школе, я узнавала: да ведь это тот самый, богдановский, Лермонтов, а это – Тютчев, а это - «Евгений Онегин»... И помню, как, уже помимо школьной программы, я не просто читала, а со сладкой радостью узнавала ставшего навсегда любимым Аксакова.
Когда Богдановы возвращались из Успенского собора, где простаивали все праздничные службы, дети прекращали игры, старушки замолкали на лавочках: так интересно было смотреть на необычные наряды сестёр. Когда-то они были знаменитыми владимирскими портнихами и своим-то нарядам уделяли, конечно же, особое внимание. А такие, как у них, шляпки я видела только в старинных журналах... Богдановы возвращались из церкви обязательно вчетвером, парами: статная Екатерина Семёновна с кругленьким Андреем Ивановичем и Мария Семёновна с высоким красавцем Петром Ивановичем. Мария была очень маленького роста, поэтому и дома, и на улице ее звали Мухой. Она была особенно модной и в церковь ходила в кринолинах, чёрной кружевной накидке и перчатках-митенках. Так, возвратившись однажды из собора, она и умерла: почувствовала себя плохо во время службы и больше уже не восстановилась. Пётр Иванович, что было совсем неожиданным, вскоре женился на Наташе Ромейковой - вся улица гудела, обсуждая это событие, а Наташа ходила счастливой и даже - чего никогда не бывало ранее - останавливалась поболтать с соседками. А потом как-то один за другим ушли они все: сначала в 1973 году в самом центре любимого города погиб под колёсами автомобиля незабвенный Леонид Семёнович, потом умер Пётр Иванович, вслед за ним и бедную Наташу, последнюю владимирскую дворянку, сбил грузовик: вскоре не стало и Андрея Ивановича: что-то случилось в доме с печкой, вспыхнул пожар, Андрей Иванович сумел сбить пламя, но сам от переживания свалился с сердечным приступом. Екатерина Семёновна осталась одна. Вот тогда-то мы не то чтобы подружились, но сблизились. Я ежедневно выходила гулять с малолетней дочерью, а Екатерина Семёновна с утра сидела возле дома на самодельной убогой лавочке - ждала меня. Уже давно никто не подновлял краской дерущихся петушков, и само крыльцо заметно осело, и не колыхались в окнах кружевные занавески... Екатерина Семёновна рассказывала о сёстрах и брате, вспоминала былые времена и всё повторяла свое заветное, казавшееся мне странным желание: «Только одного хочу, Олечка, - говорила она, - оказаться хоть ненадолго в поле...». «А почему не в лесу?» - спрашивала я. «Нет, в поле - там свет особенный и видно далеко-далеко...». В те дни она и подарила мне кое-какие вещи из старого загадочного дома: большие портновские ножницы, бронзовый подсвечник и три книги: «За струнной изгородью лиры» Северянина издания 1918 года, том Мережковского в самодельном переплёте и сказку «Сандрильона» с надписью на рассыпавшейся обложке: «Маня Б.»...
Где они теперь, те далёкие, навсегда дорогие моему сердцу люди? Видят ли нас, сегодняшних, узнают ли родную улицу, дивятся ли произошедшим с нею переменам?.. Нe знаю, но так хочется, чтобы нынешние «щедринские» жители чувствовали ту неизбывную радость, то счастье, которыми, верю, и сегодня наполнен воздух, шумящий в старых лиловых кронах.
Административные районы города Владимира

Copyright © 2017 Любовь безусловная


Категория: Владимир | Добавил: Jupiter (26.12.2017)
Просмотров: 394 | Теги: Владимир, улицы | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Поиск

Владимирский Край

РОЗА МИРА

Меню

Вход на сайт

Счетчики
ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика


Copyright MyCorp © 2018
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика